Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 39)

Любое моё враньё может привести к нежелательным последствиям, так что пора бы мне придумать правдоподобную версию своей «службы». Ведь эти трое явно не последние люди, которых мы встретим. И следующие красноармейцы могут быть менее сговорчивыми.

Если меня примут за дезертира или шпиона — так и вообще расстреляют.

«Пока придерживаюсь версии, что я разведчик. Документы в разведку не берут, а вот какая часть…»

Приняв решение пока не выносить самому себе мозги, я поднялся, отряхнул брюки от земли и кивнул Ганне, мол, пошли. Она поняла без слов. Молча пошла за мной. Мы отошли шагов на двадцать от всей этой компании.

— Дороги на мост нет, как я и говорил раньше, — сказал я негромко, глядя в сторону наших. — Там фрицы. Техника.

Она не ответила.

— Куда мы можем двинуться? — спросил я прямо. — Ты здесь выросла. Знаешь эти места лучше, чем любой картограф. Куда мы можем уйти, чтобы не напороться на немцев? Где можно найти ночлег? Место, где можно будет передохнуть?

Ганна задумалась. Провела ладонью по волосам, закрыла глаза и спустя полминуты ответила:

— Если на восток нельзя, то остаются три пути, — сказала она наконец. — На юг — туда, где мы были.

— Там сейчас немцы рыщут. Они по хуторам идут, скот режут, людей угоняют. Туда соваться — самоубийство.

— Ладно, — кивнула она. — На севере — глухой лес. А вот на западе… — она замялась, глядя себе под ноги.

— Что на западе?

— Ещё одна гать. Старая, ещё с прошлой войны, наверное. Она через Большое болото идёт. Тропа опасная и ненадёжная, но если её пройти — там будут Выселки. Заброшенный лет десять назад хутор. Там сухо и есть где укрыться.

— Немцы могут быть в Выселках?

Она покачала головой:

— Зачем им туда? Туда даже телега не проедет. А пешком по гати они не пойдут. Сам же говоришь, техника их по дорогам ездит. А Выселки — это в стороне от всех дорог. Туда только по болоту и только если знаешь, куда ступать.

Я прикинул. Запад. Это значило уходить ещё дальше от линии фронта. Но иного выхода не было. Оставаться здесь, на этом пятачке, мы не могли.

— Далеко эта гать? — спросил я.

— Если идти ходко — полдня. Но с ними, — она кивнула в сторону лагеря, где сидели Зыков и его люди, — будет дольше. Они не умеют по болоту ходить. Тонуть будут.

— Будут идти, — отрезал я. — Или утонут, или немцы их пристрелят. А еда? По дороге есть хоть что-то? Грибы, ягоды, птица?

Ганна усмехнулась:

— Июнь. Ягоды ещё не поспели. Грибы… не думаю, а из птиц только утки. Но сам понимаешь: выстрелишь — и всё, вся округа будет знать, что мы здесь…

Я ничего не ответил на это. Задумался.

Выселки. Заброшенный хутор. Это ведь уже хоть что-то! Стены, крыша над головой, может, остатки какой-то утвари. Место, где можно разжечь костёр и не бояться, что нас увидят за пять километров. Место, где можно будет нормально поспать. И, главное, место, где я смогу расставить всё по своим местам, пока Зыков окончательно не очнулся и не начал раскачивать лодку.

Решили выходить на рассвете. До него оставалось несколько часов…

Глава 17

Серое утро нехотя поднималось над болотом, когда я подошёл к остывшему за ночь кострищу, где жались мои. Картина была всё та же, что и вечером: все молчали, все думали о чём-то своём. Семеро, не считая меня. Семеро измученных людей, грязных, голодных душ, которые сейчас висели на мне. Я окинул их взглядом. Даша вытирала лицо рукавом, оставляя грязные разводы; рядом с ней лежал оставленный ей МР-40. Петька прижимал к себе Мурзика. Ганна сидела у стены, обняв трофейную винтовку так, будто боялась, что её отнимут. Сидоров сидел поодаль, зажав автомат между колен, и упорно протирал тряпкой затвор.

Зыков стоял чуть поодаль, рядом с ним примостился Лысый, а студент… всё так же раскачивался, обхватив колени руками. Когда я вернулся, все, кроме этого пацана, подняли головы и уставились на меня. А вот студент — смотрел куда-то сквозь всё пространство. Он был в апатии. Глубокой.

В горле першило. Я сглотнул, чувствуя, как внутри саднит простуженное горло — напоминание о той проклятой гати, где я чуть не отдал концы.

«Вальтер» под одеждой неприятно тянул бок. Я успел перед рассветом отойти за кусты и привести его в порядок: протёр ствол, затвор, магазин, выгнал грязь из щелей. Делал я это в стороне.

Просто новеньким пока не стоило видеть всё, что у нас есть, и как уверенно я обращаюсь с немецким пистолетом. Зыков и так смотрел слишком внимательно, а Митяю лишний ствол перед глазами был бы как кость голодной собаке.

— Собираемся, — хрипло бросил я. Голос сорвался на баритон, и я прокашлялся, делая вид, что просто прочищаю горло. — Идём на запад. Через Большое болото.

Зыкову не понравилось услышанное. Он только было открыл рот, но я тут же продолжил:

— Пойдем к заброшенным Выселкам. Там есть дома, можно отогреться, обсохнуть и поспать. Нам нужно уйти с этого островка, пока немцы не сели на след.

Я обвёл взглядом группу, и, не услышав никаких замечаний и предложений, начал распределять роли.

— Ганна будет вести нас, она знает тропу лучше любого из нас. Сидоров — замыкающий. Петя, ты смотришь за студентом…

— Лёва он, — буркнул лысый. — Не Студент, просто Лёва.

— Хорошо, — кивнул я. — Петя, ты ведёшь Лёву, помогаешь ему, тащишь, если свалится, но не бросаешь. И Мурзик опять на тебе!

Петька тут же закивал, прижимая к себе кота так крепко, что Мурзик тихо, обиженно мяукнул. Но Пети было мало… надо было включить в процесс остальных.

— А ты… — только было начал я, обращаясь к лысому.

— Митяй, — опять буркнул тот, понимая, что речь о нём.

— Хорошо, Митяй, ты идёшь рядом с ними, — продолжил я, глядя прямо на него. — Если Лёве совсем плохо будет — поможешь. Петьке и так тяжко, понял?

Митяй хмыкнул, но не возразил.

Пока я говорил, пальцы на ремне винтовки предательски подрагивали. Лихорадило. То ли от простуды, то ли от адреналинового отходняка, когда после напряжения приходит дрожь. Я сжал кулак, заставляя руку замереть. Тело могло болеть, могло дрожать, могло предавать, но голос должен быть твёрдым.

— И с чего бы вдруг мы пойдём за тобой? Особенно, через болото? — всё-таки зазвучал голос Зыкова.

Я ожидал, что он начнёт ерепениться и не прогадал. Видимо, ему было не совсем приятно то, что Митяй и слова против не сказал.

Зыков сделал шаг вперёд и скрестил руки на груди. Всем своим видом показывая, что бросает мне вызов. Потому что он, а не я — кадровый командир, привыкший отдавать приказы. Он не собирался подчиняться какому-то случайному юноше с мосинкой.

— Южнее тоже есть хутора. Там еда. Там люди. Зачем лезть в топь?

Он смотрел на меня, прищурившись. Ждал, что я начну оправдываться или запинаться. Хрена с два!

— На юге немцев столько, сколько ты себе и представить не можешь, — спокойно ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Сам видел, когда мы тащились сюда: колонна прошла по просёлку, пыль до неба. Мотоциклисты рыскали по огородам. Хочешь к ним? Иди. Гарантированных альтернатив нет.

Я мотнул головой в сторону Ганны.

— Она дорогу знает.

Ганна тут же кивнула, сжимая свою трофейную винтовку:

— Ходили с дедом по ягоды, пока мелкая была, — тихо, но твёрдо сказала она. — Летом на каникулах. Проведу.

Зыков перевёл взгляд с меня на Ганну, задумался Холодный прищур не исчез, он просто пытался понять, кто она вообще такая и с чего вдруг, ей выдали оружие. Но, что было самым главным, выкобениваться старшина не стал. Явно понимал, что я прав, но признать это при всех не мог. Да и зачем признавать моё лидерство?

Поэтому он просто отвернулся и сплюнул в мох.

— Дело ваше, — буркнул он. — Если девка знает дорогу… — он не стал заканчивать мысль, все всё и так поняли.

Спор был выигран, но я не дал себе порадоваться. Впереди была топь, а на голодный желудок по болоту идти плохая идея.

— Прежде чем выйдем, — сказал я, обводя группу взглядом, — выкладываем всё, что есть из еды. Всё, до последней крошки. Пойдём через болото, не поев — кто-нибудь обязательно ляжет, и тащить его будем уже мы. Так что не жадничаем.

Сначала никто не шевельнулся. Я видел сомнение в глазах, — у каждого внутри тут же сжалась рука над своим, припрятанным запасом.

Я первым выложил остатки: пару сухарей, горсть щавеля, мятую полоску сала. Даша добавила свой ломоть. Сидоров, помедлив, вытряхнул из кармана крошево.

А потом, неожиданно, к этой жалкой кучке подошёл Зыков. Молча сунул руку за пазуху и выложил несколько сухарей — твёрдых, армейских, что берегут на чёрный день. Он просто положил их и отвернулся.

Я не стал ничего комментировать, но про себя отметил: вот оно. Первый шаг на встречу группе, надеюсь, он придёт в себя.

Разделил еду поровну, проследил, чтоб никто не сорвался и не сожрал свою долю в один присест. Поели молча.