Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 40)

Потом я слабо улыбнулся и скомандовал:

— Ну что, выдвигаемся.

Большое болото встретило нас духотой. Это была огромная топь!

С первого же шага стало ясно, что Зыков не привык бродить по таким местам. Старшина вяз, чертыхаясь. Его сапоги мгновенно набрали килограмм грязи. Лысый шёл молча, сопя, как паровоз. Студент вообще двигался как сомнамбула. Петя буквально тащил его за рукав, шипя на него, когда тот спотыкался о кочки.

Ганна шла впереди, легко, словно не замечая топи. Она находила эти проклятые гати — лежневки из полусгнивших жердей, скрытых под водой и мхом. Шаг вправо, шаг влево — и ты по пояс в чёрной, вонючей жиже.

Я шёл вторым, Сидоров замыкал, его глаза шарили по сторонам, руки не отпускали автомат, несмотря на то, что за спиной был маузер.

На одной из остановок, когда мы вышли на островок сухого леса посреди болота, я заметил щавель. Дикий, кислый, как показывала предыдущая практика, но зелёный. Мы бросились собирать. Лебеда, крапива. Жратва. Точнее, иллюзия жратвы. На восемь ртов это был не ужин, а так, перекус для дистрофика. Желудок от этой зелени только сильнее сводило, выделяя едкий сок, но мы жрали это молча, размазывая грязь по лицам.

К Выселкам мы вышли, по сумеркам. И место было именно таким, как рассказывала Ганна: заброшенный хутор, состоящий из трёх покосившихся изб и пары разваленных сараев. Место было в плачевном состоянии: гниль в стенах, провалы в крышах, заросшие бурьяном дворы. Но всё равно, здесь было суше, чем на болотах, и безопаснее…

— Занимаем крайнюю избу, — скомандовал я, чувствуя, как наконец-то могу выдохнуть. — Она выглядит посерьезнее остальных.

Никто ничего против не сказал. Мы ввалились в указанный дом, и Митяй сразу начал шарить по углам, вынув из-за пазухи нож и ковыряя половицы. Искал схроны. Понимал, как и я, что старики прятали зерно, сало, может, деньги. Но хата была вычищена до блеска ещё до того, как сюда пришла война. Десять лет прошло, как никак.

Я расставил дозор. Петю отправил на сеновал соседней избы — у него глаза зоркие, а главное, он умел сидеть тихо. Сидоров встал у двери. А сам занялся костром.

Сначала, я и Ганна разложили небольшой костерок на улице, быстро обожгли несколько толстых поленьев, чтобы они превратились в угли. Потом эти угли аккуратно перенесли в старое ведро, насыпав на дно слой песка, чтобы дно не прогорело. Ведро поставили в дальний угол, прикрыв сверху железным листом с узкой щелью. Угли тлели, отдавая тепло, а дыма почти не было — только лёгкий запах горелой древесины, который быстро оседал в холодной избе.

Даша в это время попыталась растереть Студенту плечи, но тот просто отстранился и лёг на пол, закрыв глаза. Лысый ждал распоряжений, а Зыков… просто сидел и пялился перед собой. Как контуженый.

Мы обыскали Выселки. Нашли ещё немного щавеля и прочей одичавшей зелени в заброшенных огородах, пару горстей кислых ягод на болотной кочке, даже лягушек в канаве наловили. Это была еда. Но её было мало. Катастрофически мало. На восемь голодных ртов — это впроголодь, чтобы не свалиться в обморок, а не зарядка для марш-броска.

Лысый фыркнул, но спорить не стал.

Когда возня улеглась и в избе стало почти тепло, Зыков наконец зашевелился. Подсел ближе к ведру с углями, протянул к теплу руки. Долго молчал, глядя на узкую щель света, а потом, не поворачивая головы, спросил:

— Ты вот что мне скажи… Кто ты такой? — голос был хриплый, тяжёлый. — Командуешь, как кадровый. По-немецки чешешь. А сам — пацан без документов, без формы. И, главное, почему не в армии? Тебе сколько? Девятнадцать? Где служил?

Я этого ждал. Раньше или позже, но он должен был спросить. И ответ у меня был готов — простой, без лишнего.

— Гродненский я, — сказал я негромко. — С велозавода «Неман». Слесарил там. Бронь у меня была, оттого и не призвали — завод оборонный заказ тянул. По навыкам — занимался молодёжью у нас в стрелковом кружке ветеран Финской войны.

Это было почти правдой. По крайней мере, той правдой, в которую можно было поверить. На велозаводе я и очнулся — под завалом разбитого цеха, в первый же день. С этого всё и началось.

— А немецкий, — я усмехнулся, — с детства. Бабка полячкой была, по соседству немцы жили. Нахватался.

Зыков молча слушал, не перебивал.

— Дед у меня машинист, — продолжил я тише. — При депо, инструктором. Когда началось, я первым делом за своими кинулся. Дед да сестрёнка, девять ей. Вывел их на станцию, в эвакуацию пропихнул, на паровоз. А сам… — я запнулся, и запинка вышла настоящей.

— Сам не успел. Состав ушёл. Я остался. А там бомбёжка, и вот… покатилось.

Старшина помолчал. Потом коротко кивнул, просто принял.

— Понятно, — сказал он. — Бывает.

Больше он у меня ничего не спросил. И это «понятно» стоило больше всех его прежних «я тут старший по званию».

В этот момент вернулся Петя. В руках он держал трофейный бинокль.

— Стас, — мальчишка говорил шёпотом, хотя мы были внутри. — Пойдём, мне надо кое-что тебе показать.

На его слова отреагировали все. Зыков тут же вскочил, Митяй тоже поднялся. Даже Лёва, до того лежавший лицом к стене, приподнял голову и будто впервые за день начал слушать.

Мы вчетвером отправились на сеновал.

Как оказалось, за болотом, метрах в восьмистах, может, чуть больше, стоял застенок. Три-четыре двора. Целые крыши, покосившиеся, но крепкие плетни, огороды. И тонкая струйка кухонного дыма из трубы.

Я долго всматривался, пытался понять, есть ли движение, есть ли немец. В какой-то момент заметил кого-то, но так и не понял… враг или свой? Но ни техники, ни большого скопления людей, я не видел.

— Что видишь? — спросил Зыков.

— Хутор, — я опустил бинокль. — Живой. Дым из печи.

У всех, кто это услышал, в глазах вспыхнула голодная надежда. Митяй аж облизнулся:

— Дым — значит люди. Люди — значит жратва. Сходить да взять.

Вот опять из него это полезло, и мне это категорически не нравилось. Я помнил, как люди за еду или за награду малую стучали немцу на партизан. А если забрать еду силой, то ничем хорошим это для нас не закончится…

Я взглянул на Зыкова. Он молчал смотрел туда же, куда и я, и на его лице не дрогнул ни один мускул после слов своего бойца. И это был опасный признак. Ему было всё равно.

— Никто никуда не пойдёт, — тихо сказал я. — Мы не фрицы.

— Но мы живые люди, — прохрипел Митяй. — А там жратва! Понимаешь?

— Успокойся, Митяй, — осадил его я. — Там могут быть как наши, так и немцы, которые засели в домах. Пошли обратно. Без разведки идти куда-либо тупо и небезопасно.

Когда все собрались в избе, я уже принял решение и начал раздавать указания:

— Петя — остаётесь здесь с Дашей. Собираете всё съедобное по огородам, погребам, углам. Переворачиваете каждую доску.

Зыков, стоящий в это время в дверном проёме, громко спросил:

— А мы?

— В разведку со мной, — я кивнул в сторону, где был хутор. — Малой группой. Без шума. Сначала убедимся, что там безопасно, потом примем решение. Но, — я посмотрел на Митяя. — Мы ни у кого, ничего забирать насильно, не будем! Ты понял меня?

По лицу лысого было понятно, что для него проще было забрать. Но на моё удивление, он просто коротко кивнул. Не стал спорить. Возможно, в голове у него уже был план, который мне не понравится, но возможно, он не мудак. Вон, Гена же, тоже не совсем уж мудаком оказался.

Я оглядел тех, кого хотел взять с собой.

— Ганна — проводник. Знает подходы. Старшина, ты как военный оценишь обстановку: подходы, позиции, пулемёты. Митяй — силовой резерв.

Сидоров дёрнулся было, но я покачал головой.

— Ты держишь лагерь, Гена. Если мы не вернёмся к утру, уводишь всех на север в леса. Понял?

Оставлять Сидорова, и идти с этими двумя было почти безумием. Но кого ещё? Петя нужен был здесь, как глаза, а Ганна знала тропы. Других вариантов не было. Сидоров сжал челюсти, но кивнул. Он понимал. Оставить Студента, Дашу и Петю без прикрытия — верная смерть для них. Этот очкарик не стабилен.

Мы подошли к хутору, когда небо уже потемнело, но луна ещё не светила так, как надо было. Новолуние.

Застенок казался мирным. Настолько мирным, что внутри всё сжималось от дурного предчувствия. Первым делом, мы услышали курица во дворе, затем, где-то хлопнула ставня… послышался глухой лай собаки, который тут же оборвали. Дым из трубы пах щами. Настоящими, мясными щами…

Обычная деревня, казалось бы.

— Ложимся, — шепнул я, хватая Ганну за локоть, когда она сделала шаг из-за кустов.

Мы залегли в канаве у плетня, метрах в пятидесяти от крайнего дома. Вдохнули сырой земли. И тут мирная версия начала трещать.

Здесь не было слышно настоящей деревенской жизни: ни мычания коров, ни голосов — лишь жалкие крохи звуков, будто кто-то нарочно подкидывал их, чтобы обмануть чужака.

«Коров тут, может, и нет вовсе, — подумал я, вслушиваясь в тишину. — Не на всех же хуторах они есть. Да и лето на дворе — скотину могли на дальний выпас угнать. Или немцы забрали. Или сами хозяева попрятали…»

Но дело было не в коровах. Сначала послышался крик. Затем, раздались выстрелы. Короткая очередь. Затем — женский крик, тонкий, отчаянный, захлёбывающийся.

Ганна вздрогнула, и начала подниматься. Я прижал её к земле.

— Тихо!

Выстрелы стихли. Но крики нет. Плач. Детский, надрывный.

— Давай к сараю, — прошипел Зыков, изменившись в лице. Он стянул с плеча ремень винтовки.