Дмитрий Ланецкий – Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь (страница 6)

Эмме нужен мужчина, рядом с которым она почувствует себя участницей исключительной судьбы. Шарль делает обратное: рядом с ним она чувствует себя женой провинциального врача. Это реальный статус, реальная жизнь, реальное положение. Но оно не совпадает с ее внутренним образом себя. Поэтому она начинает презирать не только Шарля, но и ту версию себя, которую он отражает. Она видит в его глазах не женщину великой страсти, а супругу, хозяйку дома, часть местного уклада. Для нее это почти уничтожение личности.

Так рождается одна из самых разрушительных форм семейного отчуждения: партнер становится напоминанием о неосуществившейся версии себя. Он уже раздражает не поступками, а самим присутствием. Его голос, походка, манеры, фразы, привычки начинают звучать как доказательство, что жизнь пошла не туда. Он еще может быть добрым, но доброта не спасает, потому что человек напротив ненавидит не конкретную ошибку, а всю картину, которую эта доброта удерживает.

Маленький человек без спасительной поэзии

В европейской литературе образ малого, простого, ограниченного человека часто вызывает сострадание. Такой персонаж может быть смешон, жалок, беспомощен перед большими силами, но его малость иногда раскрывает человечность. У Флобера Шарль вызывает двойственное чувство. Его жаль. Его трудно уважать. Его невозможно полностью обвинить. Его невозможно сделать центром высокой трагедии. Он как будто слишком прост даже для собственной беды.

Именно эта простота делает его художественно точным. Шарль не понимает романа, в котором живет. Он не знает, что его жена смотрит на него как на знак жизненного поражения. Он не понимает, что ее молчание полно презрения. Он не видит, как чужие мужчины становятся для нее не просто объектами желания, а возможностью выбраться из мира, где он сам является главным символом скуки. Он живет рядом с драмой, не умея прочитать ее.

В этом есть страшная асимметрия. Эмма наполнена фантазиями, недовольством, ожиданиями, тайными сравнениями. Шарль наполнен почти прямой привязанностью. Она смотрит поверх него, он смотрит на нее. Она желает другой жизни, он желает ее. Она считает его клеткой, он считает ее счастьем. Их брак трагичен именно потому, что один человек переживает его как недостаток воздуха, а другой — как исполнение мечты.

Флобер не дает Шарлю спасительной поэтичности. Он не делает из него мудрого простеца, в чьей ограниченности скрыта высшая правда. Шарль действительно ограничен. Он не обладает ни масштабом мысли, ни тонкостью восприятия, ни силой характера. Но его чувство к Эмме подлинно в той форме, которая ему доступна. Это не делает его идеальным мужем. Это делает его человеком, которого нельзя просто выбросить из морального уравнения.

Эмма не хочет видеть эту подлинность, потому что она приходит в неподходящей упаковке. Ей нужна любовь, которая звучит, как музыка. Шарль любит, как умеет дышать: без стиля, без речи, без рефлексии, без театра. Его чувство слишком бытовое, чтобы удовлетворить ее романтическую жажду. Но бытовое не значит ложное. Иногда самая настоящая привязанность выглядит до обидного неэффектно. Она не умеет соревноваться с воображением, потому что воображение всегда одето лучше.

Почему добрый человек может не спасти

Одна из опасных иллюзий состоит в вере, что доброты достаточно для счастья. Доброта важна, но в отношениях она не заменяет совпадения, внимания, внутренней зрелости, способности видеть другого, языка, которым люди описывают свои желания. Шарль добр, но его доброта слепа. Он любит Эмму, но почти не понимает ее. Он хочет ей добра, но не видит, что именно она считает добром. Он может заботиться о ее теле, положении, удобстве, но ее внутренний голод остается для него невидимым.

Это не делает Эмму правой. Ее голод сам по себе разрушителен, преувеличен, заражен литературными фантазиями. Но невидимость ее состояния рядом с мужем усиливает катастрофу. Шарль не способен стать собеседником ее тоски. Он не может назвать происходящее, не может остановить, не может предъявить ей жесткую правду, не может ни увлечь ее, ни отрезвить. Его мягкость становится формой беспомощности. Он словно стоит рядом с пожаром и думает, что в комнате просто душно.

Добрый человек может не спасти, если его доброта не умеет видеть. Он может быть преданным, но не проницательным. Терпеливым, но пассивным. Нежным, но бесформенным. В таких случаях доброта становится материалом, из которого другой человек строит свое презрение. Эмма чувствует, что Шарль не способен ей противостоять. Он не задает ее желанию границ. Он не обладает силой, которая могла бы вызвать уважение. Его любовь как будто всегда заранее проиграла, потому что в ней нет сопротивления.

При этом жесткость сама по себе тоже не спасла бы Эмму. Ее проблема не решилась бы появлением более властного мужчины. Но Шарль воплощает для нее предельную противоположность романтическому идеалу: он слишком доступен, слишком предсказуем, слишком благодарен, слишком домашен. В нем нет дистанции, а без дистанции ее воображение не умеет поддерживать желание. Оно питается отсутствием, препятствием, тайной, опасностью. Шарль постоянно рядом, и этим обесценивается.

Желание Эммы нуждается в недоступности. То, что принадлежит ей спокойно и законно, быстро теряет сияние. То, что нужно скрывать, ждать, добывать, представлять, кажется живым. В этом смысле Шарль обречен не потому, что он хуже всех возможных мужчин, а потому, что он муж. Он часть легальной, видимой, будничной жизни. А Эмма ищет там, где можно почувствовать нарушение границы. Для нее тайна становится доказательством подлинности. Законность кажется кладбищем страсти.

Семейная жизнь без врага

Самое трудное в браке Эммы и Шарля — отсутствие удобного врага. Их несчастье не собрано в один драматический поступок. Оно течет мелко, ежедневно, почти бесшумно. Он говорит не то. Она молчит слишком долго. Он доволен. Она раздражена. Он не замечает. Она презирает его за то, что он не замечает. Он любит сильнее. Она отдаляется дальше. Он верит. Она лжет. Но до поры все это выглядит как обычная семейная жизнь, только с внутренней трещиной, которую никто, кроме Эммы, не умеет назвать.

Флобер показывает, что катастрофа может расти в отсутствии больших событий. Не обязательно, чтобы в доме каждый день звучали проклятия. Иногда достаточно несоответствия между ожиданием и реальностью, повторяемого день за днем. Человек просыпается рядом с тем, кто не виноват в его главной боли, но каждый день напоминает о ней. Это порождает особую жестокость: ненависть без ясного обвинения. Ее трудно высказать честно, потому что она сразу покажет собственную несправедливость.

Что могла бы сказать Эмма Шарлю? Ты слишком обычный. Твоя любовь не украшает меня. Твое счастье унижает меня. Твоя простота доказывает, что я ошиблась жизнью. Ты не виноват, но я не могу дышать рядом с тобой. Такие признания звучат чудовищно, потому что в них нет благородной морали. Поэтому они остаются внутри и превращаются в раздражение, холодность, тайные фантазии, поиск другого мужчины, ненависть к дому, презрение к провинции.

Шарль в этой ситуации почти беззащитен. Он не понимает правил игры, в которую оказался втянут. Он думает, что семейная жизнь держится на привязанности, доверии, привычке, заботе. Для Эммы все это не валюта. Ее внутренняя экономика другая: там ценятся блеск, риск, избранность, эмоциональный подъем, красота сцены. Шарль платит монетами, которые в ее мире ничего не стоят.

Чем сильнее он любит, тем беднее кажется его любовь. Чем больше доверяет, тем презреннее выглядит его слепота. Чем спокойнее держится за дом, тем сильнее Эмма чувствует себя запертой. Его лучшие качества в ее восприятии оборачиваются против него. Верность становится скукой. Доброта — слабостью. Простота — тупостью. Непритязательность — отсутствием души. Так человек может проиграть не из-за пороков, а из-за того, что его достоинства не совпали с чужой болезненной системой ценностей.

Неловкость сострадания

К Шарлю трудно относиться однозначно. Его жалко, но жалость к нему не должна превращаться в слепое оправдание. Он действительно не видит Эмму. Он действительно слаб. Он действительно не обладает той внутренней силой, которая могла бы сделать брак более честным. Но и Эмма не видит его. Она настолько занята своим разочарованием, что почти не замечает живого человека рядом. Для нее он становится функцией: муж как препятствие, муж как символ скуки, муж как доказательство неверного выбора, муж как часть серого мира, от которого нужно бежать.

В этом их странное равенство: оба не видят друг друга. Шарль не видит глубины ее неудовлетворенности. Эмма не видит подлинности его привязанности. Он упрощает ее, она обесценивает его. Он думает, что ей достаточно того, что достаточно ему. Она думает, что его достаточно презирать, потому что он не соответствует ее мечте. Между ними нет настоящей встречи. Есть совместная жизнь, но нет общего языка.

И все же моральная тяжесть распределена несимметрично. Шарль слеп по ограниченности. Эмма слепа еще и по гордости. Он не понимает, потому что не умеет. Она часто не хочет понимать, потому что понимание разрушило бы удобную картину ее несчастья. Если признать в Шарле живого, любящего, пусть и малого человека, тогда собственное презрение станет менее красивым. Тогда измена перестанет выглядеть как поиск высокого и покажет свою жестокую сторону. Тогда побег в мечту потребует признать цену, которую платят другие.