Дмитрий Ланецкий – Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь (страница 5)

Эта стена особенно коварна, потому что выглядит как развитое воображение. Человек может гордиться тем, что ему мало простой жизни. Он может считать свою постоянную неудовлетворенность тонкостью души. Но если воображение не помогает входить в реальность глубже, оно превращается в форму изгнания. Человек живет среди людей, но обращен к образам. Слышит слова, но сравнивает их с цитатами. Получает заботу, но проверяет, достаточно ли она изящна. Прикасается к жизни, но все время ждет, что она наконец станет похожей на обещание.

Эмма Бовари становится жертвой не книг, а неправильного способа читать собственную жизнь. Она берет из литературы не способность понимать человека, а привычку требовать от человека художественного эффекта. Она берет не сложность, а декоративность. Не мудрость, а возбуждение. Не внимание, а позу. И потому ее будущие романы с мужчинами будут заранее обречены: она будет встречать не их, а свои ожидания, временно надетые на чужое лицо.

Флобер словно предупреждает: фантазия становится опасной в тот момент, когда перестает быть игрой и начинает выдавать себя за норму. Пока человек говорит "как красиво было бы", он свободен. Когда он начинает говорить "иначе жизнь не имеет смысла", он уже в плену. Эмма попадает в этот плен очень рано. Еще до брака она учится считать реальность недостаточной. Еще до измены она учится хотеть не живого человека, а роль. Еще до долгов она учится потреблять образы, которые позднее потребуют материальной оплаты.

И поэтому вопрос, который остается после ее монастырских чтений, намного шире судьбы одной героини. Книги могут быть окном в мир, если через них человек начинает видеть больше. Но они могут стать стеной, если человек начинает видеть только то, что уже было нарисовано за него. Эмма слишком рано приняла чужие картины за обещание собственной судьбы. И когда реальная жизнь не смогла выполнить это обещание, она решила, что виновата жизнь, а не обещание.

Глава 3 Шарль Бовари: хороший человек как невыносимое разочарование

Хороший человек может стать тюрьмой, если рядом с ним ждут не доброты, а чуда. Он не причиняет боли намеренно, не унижает, не предает, не строит жестоких планов. Он просто живет так, как умеет: ест, работает, спит, радуется малому, верит словам, привыкает к дому, принимает семейную жизнь как естественное продолжение брака. Для одного это покой. Для другого — медленное удушье.

Шарль Бовари именно такой человек. В нем нет демонической силы, против которой удобно восставать. Нет ледяного расчета, который можно ненавидеть с чистой совестливой ясностью. Нет грубого насилия, которое превратило бы Эмму в безусловную жертву. Он мягок, прост, ограничен, доверчив, часто смешон, часто беспомощен перед сложностью чужой души. Он любит жену, но его любовь не имеет той формы, которую Эмма способна признать любовью. Он привязан к ней всем своим скромным существом, но эта привязанность для нее звучит слишком тихо. Он дает ей безопасность, а она воспринимает безопасность как доказательство провала судьбы.

Флобер делает жестокий ход: помещает рядом с Эммой не чудовище, а человека, чья главная вина состоит в недостатке блеска. Это гораздо страшнее для романа, потому что лишает Эмму простого оправдания. Если бы Шарль был тираном, ее тоска стала бы понятной и удобной. Если бы он был развратником, трусом, садистом, расчетливым хозяином, ее бегство к фантазии выглядело бы сопротивлением. Но Шарль не такой. Он не ломает ей жизнь насильно. Он просто не способен превратить ее жизнь в обещанную ею самой картину.

Именно поэтому он становится для Эммы невыносимым. Рядом с ним нельзя сказать: меня уничтожает зло. Приходится признать более мутную, более неприятную правду: меня уничтожает жизнь, которая оказалась слишком обыкновенной. Меня мучает человек, который не сделал ничего ужасного, кроме того, что оказался самим собой.

Добродетель без огня

Шарль любит Эмму почти собачьей преданностью. В этой преданности есть что-то трогательное и одновременно унизительное для нее. Он смотрит на жену с восхищением, радуется ее присутствию, не сомневается в ее превосходстве, легко подчиняется ее настроениям, прощает непонятные вспышки, верит ее словам. Он не замечает тех внутренних обрывов, на краю которых она стоит. Он не чувствует, что за ее скукой, раздражением и молчанием накапливается не временное недовольство, а отвращение к самой форме их совместной жизни.

Для Шарля брак — это дом, жена, работа, еда, привычка, телесная близость, спокойствие, понятная принадлежность друг другу. Для Эммы брак должен был стать входом в другую плотность существования. Она ждала не только мужа. Она ждала, что после свадьбы изменится сама ткань дней. Разговоры станут значительнее, чувства глубже, воздух насыщеннее, жесты прекраснее. Но Шарль не умеет жить символически. Он не превращает завтрак в сцену, прогулку в откровение, взгляд в тайну. Он живет буквально. И эта буквальность доводит Эмму до отчаяния.

Его доброта не имеет эстетики. Он может быть заботлив, но не изящен. Может быть верен, но не загадочен. Может быть благодарен, но не величественен. Его любовь не возвышает Эмму в ее собственных глазах. Она не чувствует рядом с ним себя героиней. Он слишком доволен тем, что для нее является оскорбительно малым. Именно это рождает в ней презрение: он счастлив там, где она задыхается. Он способен обжиться в том мире, который для нее похож на наказание.

В этом различии спрятана одна из главных трагедий неудачных отношений: люди могут жить в одном доме, но пребывать в разных жанрах. Шарль живет в жанре семейной повседневности. Эмма требует романтической драмы. Его жесты принадлежат быту, ее ожидания — литературной страсти. Он хочет продолжать жизнь, она хочет, чтобы жизнь наконец началась. Он принимает повторение как норму, она видит в повторении доказательство смерти. И чем спокойнее он рядом, тем яростнее ей хочется чего-то, что разорвет эту ровную поверхность.

Шарль как зеркало ее ошибки

Шарль раздражает Эмму не только тем, что он ограничен. Он раздражает ее тем, что рядом с ним становится видна ложность ее ожиданий. Он не обещал быть героем из романтического воображения. Он не притворялся великим человеком. Он не скрывал своего простодушия за маской силы. Он был тем, кем был: провинциальным лекарем с умеренными способностями, скромными желаниями и почти беззащитной верой в семейное счастье. В каком-то смысле он честнее Эммы, потому что не пытается казаться фигурой из чужого сюжета.

Эмма же смотрит на него как на неудачную замену тому, чего ждала. Она словно наказывает его за несоответствие роли, которую он никогда не просил. В ее внутреннем театре муж должен был стать проводником в лучшую жизнь. Он должен был открыть дверь, вывести ее из скуки, доказать ее избранность, наполнить дни напряжением и красотой. Шарль всего этого не делает. Он просто любит ее своим бедным, земным, неуклюжим способом.

Для нее это выглядит почти как предательство. Но предал ее не Шарль. Ее предало собственное ожидание, которое заранее назначило браку сверхчеловеческую задачу. Когда человек требует от брака постоянного восторга, любой реальный супруг рано или поздно становится виноватым. Он может быть внимательным, честным, работящим, добрым, но все равно окажется недостаточным, если от него ждут не совместной жизни, а отмены внутренней пустоты.

Флобер не защищает Шарля от критики. Он показывает его слабость, умственную простоту, профессиональную самоуверенность в тех случаях, где она оборачивается бедой. История с неудачной операцией на ноге Ипполита особенно важна: Шарль хочет подняться, проявить себя, стать значительнее, и эта попытка заканчивается унижением и страданием другого человека. Он не велик, не глубок, не прозорлив. Но его ограниченность не делает его злодеем. Она делает его человечески малым. А человеческая малость гораздо труднее для Эммы, чем открытое зло, потому что с ней нельзя героически бороться.

Шарль словно постоянно возвращает Эмму к вопросу, от которого она бежит: что ты будешь делать, если жизнь не обязана быть прекрасной по твоему заказу? Что ты будешь делать, если рядом с тобой не враг, а просто не тот человек? Что ты будешь делать, если твоя тоска не дает тебе автоматического права разрушать все вокруг?

Безопасность как оскорбление

Для многих людей безопасность является желанной. После хаоса, бедности, унижения, одиночества, болезни, непредсказуемости она может ощущаться как подарок. Дом, в котором никто не кричит. Человек, который возвращается. Деньги, которых хватает на необходимое. Привычка, которая держит. Но для Эммы безопасность не становится ценностью. Она принимает ее за бедность судьбы.

Шарль предлагает именно безопасность: простую, непрестижную, лишенную блеска. Он не умеет делать из жизни праздник, зато готов оставаться. Он не способен читать тонкие движения ее души, зато не бросает ее. Он не открывает перед ней высший свет, зато дает фамилию, дом, положение жены, социальную защищенность. В иной книге такой человек мог бы быть тихой опорой. У Флобера он превращается в символ невыносимой недостаточности.

Эмма воспринимает его постоянство как неподвижность. Его доверие — как слепоту. Его привязанность — как скучную зависимость. Его спокойное довольство — как духовную тупость. Ей кажется унизительным быть любимой человеком, которого она сама не может уважать как героя. В этом есть горькая психологическая точность: иногда человеку мало быть любимым, ему нужно быть любимым тем, чья любовь повышает его собственный ранг в его же глазах. Любовь простого, зависимого, неяркого человека может казаться не подтверждением ценности, а почти оскорблением.