Дмитрий Ланецкий – Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь (страница 4)

В монастыре Эмма получает первые уроки такого обвинения. Там ее фантазия учится презирать ограниченность. Ограниченность места, людей, жестов, будущего. Но вместе с этим она не получает навыка превращать ограниченность в форму жизни. Она не учится работать с данным. Не учится создавать смысл из малого. Не учится долго выращивать чувство. Ее внутренний мир наполняется красивыми образами, но эти образы не дают ей зрелости. Они дают ей право считать себя созданной для большего, не объясняя, что именно она должна делать с этим большим, когда закончится первая вспышка.

Слишком часто человек путает широту воображения с глубиной личности. Эмма много чувствует, много мечтает, много внутренне играет, но это еще не глубина. Глубина начинается там, где человек способен выдержать несоответствие между желанием и реальностью, не разрушая себя и других. Эмма этого не выдерживает. Ее мечта не делает ее сильнее. Она делает ее менее приспособленной к правде.

Книги как первая школа потребления

Романтическое чтение Эммы связано не только с любовью. Оно формирует в ней потребительское отношение к жизни. Она начинает хотеть впечатлений так, как хотят вещей. Ей нужны особые состояния: восторг, томление, предвкушение, разочарование, сладкая печаль, чувство тайной избранности. Она привыкает искать эмоциональную роскошь. И позднее материальная роскошь станет естественным продолжением этой привычки.

Это важная линия: сначала человек потребляет образы, потом начинает потреблять предметы, которые обещают приблизить его к образам. Книга показывает платье, комнату, взгляд, прогулку, бал, экипаж, письмо, украшение. Воображение соединяет их в единую картину: вот так выглядит настоящая жизнь. Потом реальность предлагает похожие предметы, пусть и в более грубой форме. Торговец Лере позднее станет обслуживать не просто женскую слабость к покупкам, а уже готовую внутреннюю зависимость от знаков. Эмма будет покупать не ткань, не мебель, не подарки как таковые. Она будет покупать шанс на совпадение с картиной, которая поселилась в ней задолго до долгов.

В этом смысле монастырские романы готовят не только любовницу, но и должницу. Они учат, что вещь может быть билетом в другую жизнь. Что платье способно изменить качество существования. Что обстановка может подтвердить принадлежность к более высокому миру. Что роскошь обладает моральной силой, потому что рядом с ней человек кажется себе менее случайным. Если жизнь бедна на внутреннюю опору, внешний знак начинает работать как костыль для личности.

Эмма не умеет быть просто собой. Ей нужно быть собой в правильном антураже. Это начинается с чтения, где антураж всегда значим. В хорошей сцене нет случайных деталей: пейзаж усиливает настроение, одежда говорит о судьбе, предмет хранит чувство, письмо меняет жизнь, дорога ведет к перелому. Но реальность полна деталей, которые ничего не означают. Тарелка может быть просто тарелкой. Пыль просто пылью. Сапоги просто сапогами. День может не иметь скрытой музыки. Для Эммы это невыносимо. Она хочет, чтобы каждая деталь подтверждала сюжет. Если сюжет не возникает, она чувствует себя обманутой.

Так чтение заражает реальность не потому, что дает ей слишком много смысла, а потому что требует от нее неправильного смысла. Эмма не ищет смысл в том, что реально дано. Она ищет совпадение с заранее выбранной эстетикой. Поэтому ее будущая жизнь будет состоять из постоянных разрывов: между Шарлем и героем, домом и замком, разговором и признанием, близостью и судьбой, покупкой и настоящим богатством, любовной встречей и вечным счастьем.

Религиозная форма мечты

В монастырском воспитании Эммы религия и романтическая мечтательность не столько борются, сколько странно переплетаются. Ее чувство легко меняет объект, но сохраняет потребность в возвышении. Сегодня это может быть святая нежность, завтра любовная тоска, потом эстетический восторг, потом жажда роскоши. Важен не предмет, а подъем. Ее душе нужна высота переживания, и она хватается за те формы, которые обещают эту высоту.

Флобер показывает, что религиозная чувствительность Эммы не становится устойчивым духовным центром. Она проходит через нее как еще один стиль переживания. Ей близки не строгая работа над собой, не дисциплина внимания, не смирение перед правдой, а образы, музыка, свечи, торжественность, сладость слез, ощущение избранной внутренней жизни. В этом уже заметен будущий механизм: она будет менять источники возбуждения, но не саму зависимость от возбуждения.

Это особенно важно для понимания ее характера. Эмма не является холодной расчетливой эгоисткой. Она способна на сильные состояния, но сила состояния не равна зрелости чувства. Она может плакать, мечтать, молиться, страдать, бросаться в воображаемые высоты. Но эти состояния слишком часто остаются обращенными к ней самой. Они дают ей ощущение глубины, не требуя настоящего выхода к другому человеку. Можно наслаждаться собственной слезой так же эгоистично, как украшением. Можно любоваться своей тоской так же, как платьем. Можно использовать духовность как способ почувствовать себя утонченнее, не становясь честнее.

Монастырь, который должен был научить ее внутренней опоре, невольно укрепляет ее любовь к эмоциональному театру. Она привыкает к торжественным формам, к возвышенной интонации, к тому, что чувство должно быть облечено в красивый ритуал. Но жизнь за пределами стен будет часто лишена ритуала. Там любовь может проявиться в простой заботе, а не в великом жесте. Верность может быть скучной. Труд может быть некрасивым. Доброта может говорить не теми словами. И Эмма снова не узнает ценность, потому что ценность пришла без нужной музыки.

Самообман образованного сердца

Особая трагедия Эммы в том, что ее губит не отсутствие чувствительности, а ее неправильное воспитание. Грубый человек мог бы не заметить красоты вообще. Эмма замечает слишком много, но связывает красоту с побегом от реальности. Она не тупа, не мертва, не лишена вкуса. Именно поэтому ее путь так опасен. Умение мечтать, читать, тонко реагировать на слова и образы само по себе кажется достоинством. Но если это умение не соединено с трезвостью, оно становится машиной самообмана.

Самообман образованного сердца отличается от простой лжи. Человек не говорит себе прямо: я хочу разрушить свою жизнь. Он говорит: я ищу настоящего. Я не создан для пошлости. Я хочу любви, красоты, высокого чувства. Я не могу довольствоваться малым. Эти слова звучат благородно, и именно поэтому их трудно разоблачить. За ними может стоять подлинная потребность души, но может стоять и неспособность принимать реальность без украшения.

Эмма постоянно дает своим желаниям высокий словарь. Ее скука становится тоской по большому миру. Ее неудовлетворенность браком становится поиском настоящей любви. Ее тяга к роскоши становится потребностью в красоте. Ее измены становятся способом воскреснуть. Ее долги становятся платой за жизнь, которую она считает достойной. Чем красивее словарь, тем легче не видеть разрушение. Так фантазия заражает не только восприятие, но и моральное чувство. Человек начинает оправдывать поступки тем, что они соответствуют его внутренней драме.

Флобер особенно точен в изображении этой опасности. Он не смеется над мечтой как таковой. Он показывает мечту, которая перестала проходить проверку реальностью. В здоровом виде мечта возвращает человека к действию: учись, работай, говори честно, меняй обстоятельства, развивай вкус, строй отношения, создавай форму жизни, которая ближе к твоим ценностям. У Эммы мечта работает как наркотик: она дает вспышку и требует новой дозы. После каждой дозы реальность кажется еще беднее. Поэтому ей нужно все больше: больше слов, больше риска, больше красоты, больше тайн, больше расходов, больше обмана.

Самообман образованного сердца особенно устойчив, потому что человек может считать свою неудовлетворенность доказательством превосходства. Если мне скучно с этими людьми, значит я выше их. Если мне тесно в этом доме, значит я создана для другого. Если меня раздражает простота мужа, значит моя душа тоньше. Если обычное счастье кажется мне бедным, значит я ищу великого. В такой логике почти невозможно повзрослеть, потому что взросление будет выглядеть как капитуляция перед пошлостью.

Но иногда взросление как раз начинается с признания: реальность не обязана быть похожей на мою любимую картину, чтобы иметь ценность. Человек рядом не обязан говорить языком романа, чтобы любить. День не обязан быть ярким, чтобы быть настоящим. Смысл не всегда приходит в форме подъема. Иногда он приходит в форме повторения, труда, заботы, ответственности и тихой привязанности. Эмма этого признания не делает.

Невидимая стена между человеком и жизнью

Книги, которые должны были открыть Эмме мир, в итоге ставят между ней и миром невидимую стену. Она смотрит сквозь них и почти не видит того, что находится перед ней. Перед ней Шарль, но она видит отсутствие героя. Перед ней дом, но она видит отсутствие замка. Перед ней ребенок, но она видит отсутствие красивой материнской полноты. Перед ней провинциальные люди, но она видит отсутствие светского блеска. Перед ней возможность жить, но она видит отсутствие великого сюжета.