Дмитрий Ланецкий – Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь (страница 2)

Эмма не находит такого источника. Ее воображение великолепно работает на создание картин, но плохо работает на принятие реальности. Она способна страстно желать, но не способна долго заботиться. Способна идеализировать, но не способна выдерживать постепенное узнавание. Способна бросаться к образу, но не способна жить рядом с человеком после того, как образ начинает трескаться. Поэтому каждый новый объект желания сначала кажется спасением, затем превращается в новую клетку.

В этом смысле Эмма оказывается не только героиней своего социального круга, но и точной фигурой человеческой зависимости от сравнения. Человек может жить в нормальном доме и страдать, потому что видел дом лучше. Может быть любимым и страдать, потому что любовь не похожа на литературную. Может обладать достатком и страдать, потому что рядом существует знак более высокого статуса. Может иметь семью, тело, молодость, возможность выбирать и все равно ощущать себя обманутым, если внутренняя картинка счастья требует большего блеска.

Сравнение редко выглядит как насилие. Оно входит мягко: через восхищение, любопытство, мечту, вкус, эстетическое удовольствие. Но затем начинает менять оптику. После него своя жизнь уже кажется не исходной точкой, а неудачной копией. Именно это происходит с Эммой после соприкосновения с миром роскоши и светской изысканности. Она не просто вспоминает красивый вечер. Она начинает судить все остальное с позиции этого вечера. И чем прекраснее воспоминание, тем беднее становится настоящее.

Любовь, которая должна была доказать избранность

Эмма ищет любовь с таким отчаянием, будто любовь обязана оправдать ее существование. В этом поиске есть трагическая подмена. Живой человек рядом с ней важен не столько сам по себе, сколько как проводник в другое состояние. Леон привлекает ее потому, что умеет говорить языком мечтательности. Родольф привлекает потому, что обещает опасность, силу, решимость, выход за пределы дозволенного. В каждом из них Эмма ищет не только мужчину, но и подтверждение: ее жизнь еще может стать романом.

Но роман, когда его пытаются насильно перенести в жизнь, быстро требует жертв. У него должен быть накал, тайна, препятствие, риск, сцена, жест. Обычная привязанность для него слишком бедна. Поэтому Эмме приходится постоянно усиливать драму. Ей мало симпатии, нужен знак судьбы. Мало встречи, нужна тайна. Мало желания, нужна клятва. Мало близости, нужен побег. Мало подарка, нужен символ другой жизни. Она словно все время проверяет чувство на способность уничтожить прежнюю реальность. Если чувство не готово разрушить все вокруг, оно кажется недостаточно настоящим.

И здесь Флобер особенно беспощаден. Он не дает романтическому языку сохранить невинность. Красивые слова у него часто звучат рядом с расчетом, усталостью, пошлостью, социальной выгодой, телесным нетерпением. Родольф понимает, что именно нужно сказать Эмме, потому что ее голод слишком заметен. Леон сначала разделяет ее мечтательность, но затем и сам оказывается частью повторяющейся схемы. Мужчины в романе не становятся спасителями, потому что Эмма вручает им невозможную роль. Они должны не любить ее, а отменить ее жизнь. Такой роли не выдерживает никто.

Ошибка человека, зависимого от идеальной любви, заключается в том, что он требует от другого не отношений, а постоянного эмоционального доказательства. Докажи, что я особенная. Докажи, что моя скука была ошибкой. Докажи, что все прежнее можно перечеркнуть. Докажи, что я наконец попала в настоящий сюжет. Но другой человек не может ежедневно быть доказательством чужой избранности. Рано или поздно он устает, отступает, пугается, становится собой. И тогда зависимый от подъема человек чувствует не просто разочарование, а крушение мира.

Именно поэтому разрывы Эммы переживаются ею как обвалы. Она теряет не только любовника. Она теряет декорацию, в которой могла считать себя другой. Ее боль так велика потому, что рушится не связь, а вся воображаемая архитектура спасения. Когда исчезает мужчина, исчезает и обещанная им версия Эммы: смелой, желанной, исключительной, живущей выше будничных правил. Остается прежняя комната, прежний воздух, прежняя необходимость продолжать.

Долг как материальная форма мечты

Флобер гениален в том, что не оставляет мечту в области чистых чувств. Он показывает ее бухгалтерию. У воображаемой жизни есть счета, расписки, проценты, сроки, посредники, товары. Эмма покупает вещи не только ради удобства или красоты. Она покупает признаки той жизни, к которой хочет принадлежать. Ткань, украшение, подарок, обстановка, поездка становятся попытками материализовать внутренний образ. Если нельзя сразу стать другой женщиной, можно хотя бы окружить себя вещами, которые намекают на эту женщину.

Лере, торговец и кредитор, так опасен именно потому, что обслуживает мечту без спора. Он не говорит Эмме: остановитесь, подумайте, это вам не нужно. Он предлагает форму, в которой желание может продолжаться. Он превращает фантазию в обязательство. Пока любовники дают Эмме эмоциональные вспышки, Лере дает ей инфраструктуру самообмана. Он делает невозможную жизнь временно доступной, а затем предъявляет ее стоимость.

В этом одна из самых трезвых линий романа: мечта, не связанная с реальностью, рано или поздно начинает брать кредит у будущего. Сначала человек занимает деньги. Потом время. Потом доверие. Потом здоровье. Потом репутацию. Потом право спокойно смотреть в глаза тем, кто рядом. Эмма постепенно закладывает не только имущество и семейную безопасность, но и саму возможность вернуться к простой жизни. Чем больше она покупает образ счастья, тем сильнее становится зависимость от образа. Чем больше она скрывает, тем труднее остановиться. Чем дороже становится спектакль, тем страшнее признать, что за ним нет спасения.

И здесь Флобер разрушает еще одну иллюзию: внутренняя пустота никогда не остается чисто внутренней. Если человек долго не умеет обращаться со своим желанием, это начинает проявляться в поступках, деньгах, отношениях, теле, документах, долгах. Невозможная картинка жизни требует реальных ресурсов. За фантазию платят настоящими средствами. За минуту подъема приходится расплачиваться месяцами тревоги. За желание казаться счастливее, чем ты есть, приходит счет, написанный холодным почерком.

Смерть без красоты

Финал Эммы страшен именно отсутствием романтического сияния. Она могла мечтать о великой страсти, о трагической исключительности, о смерти как последнем жесте, но Флобер показывает тело, яд, боль, распад, беспомощность, ужас окружающих. Ее смерть не становится красивой точкой в легенде. Она становится последним разоблачением: жизнь, которую она пыталась превратить в романтическую картину, все равно возвращается к физиологии, страху, материи.

В этом финале нет утешительной эстетики. Мышьяк не уважает мечту. Тело не поддерживает театральный замысел. Страдание не превращается в изящный символ только потому, что человек хотел умереть красиво. Флобер словно отнимает у Эммы последнее право на иллюзию. Она хотела, чтобы жизнь стала произведением с высоким стилем, а получила реальность, где боль не подчиняется вкусу.

И все же было бы слишком просто свести ее конец к наказанию за измены, долги или ложь. Такая мораль слишком удобна и слишком мала для романа. Эмма гибнет не потому, что нарушила одно правило. Она гибнет потому, что годами приносила реальную жизнь в жертву воображаемой. Она не смогла принять, что жизнь состоит не только из подъема, красоты, страсти и избранных мгновений. Она не смогла найти достоинство в повторяемости. Не смогла увидеть человека за ролью. Не смогла выдержать любовь без оркестра. Не смогла согласиться, что счастье может быть менее эффектным, чем мечта о счастье.

Ее трагедия в том, что она все время искала настоящую жизнь там, где жизнь становилась изображением. В романтических книгах, в светских жестах, в чужой роскоши, в любовных словах, в тайных поездках, в нарядах, в долгах, в образе себя самой. Чем сильнее она стремилась к яркости, тем дальше уходила от места, где жизнь действительно происходила: от повседневного выбора, от ответственности, от способности видеть рядом живых людей, от труда над собственным восприятием, от умения быть в дне, который не обещает восторга.

Флобер не просит презирать Эмму. Он делает более трудную вещь: заставляет узнать в ней опасную часть человеческого желания. Ту часть, которая шепчет, что где-то существует жизнь без скуки, любовь без быта, красота без платы, страсть без последствий, статус без долга, свобода без ответственности. Эмма поверила этому шепоту слишком сильно. И когда реальность окончательно отказалась совпадать с обещанной картиной, ей показалось, что выхода больше нет.

Но самый тревожный вопрос остается не о ней. Он касается каждого, кто хотя бы раз смотрел на собственную жизнь как на неудачную черновую версию чего-то более прекрасного. Что, если главная трагедия Эммы Бовари начинается не с измены, не с долгов и не с яда, а с того момента, когда человек впервые решает, что обычная жизнь недостойна его мечты?

Глава 2 Монастырские романы: как фантазия заражает реальность

Воображение кажется безопасным, пока оно служит убежищем. Девочка читает книгу, закрывает ее, поднимает глаза и возвращается в комнату. Внешне ничего не произошло: стены на месте, люди на месте, обязанности на месте. Но внутри уже могла сместиться главная мера жизни. После некоторых книг человек начинает смотреть на мир так, будто реальность обязана соответствовать прочитанному. Он больше не просто видит дом, дорогу, лицо, жест, молчание. Он сравнивает их с невидимой сценой, которую однажды принял за образец.