Дмитрий Ланецкий – Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь (страница 1)
Дмитрий Ланецкий
Бовари внутри нас: Как мечта разрушает любовь, брак и реальную жизнь
Глава 1 Женщина, которая умерла не от любви, а от невозможной картинки жизни
Иногда человек погибает задолго до того, как его тело перестает дышать. Сначала он перестает соглашаться на свою реальность. Потом начинает считать обычную жизнь оскорблением. Потом ищет доказательства, что где-то рядом существует другая, более яркая, более достойная, более настоящая версия судьбы. И если эта версия не приходит, он начинает мстить не миру, а собственной жизни.
Эмма Бовари умирает не в тот момент, когда принимает яд. Ее настоящая катастрофа начинается намного раньше, когда она впервые перестает видеть в реальности материал для жизни и начинает видеть в ней только грубую ошибку. Дом кажется ей слишком тесным, муж слишком простым, разговоры слишком бедными, провинция слишком мертвой, тело слишком зависимым от скуки. Она еще ходит, говорит, одевается, принимает гостей, ездит в город, рожает ребенка, заводит любовников, подписывает долговые бумаги, но внутри нее уже работает один и тот же механизм: реальность должна доказать, что достойна ее мечты. И каждый раз проигрывает.
В этом и состоит жестокая точность Флобера. Он показывает женщину, которая страдает не от недостатка событий, а от неспособности переживать событие без сравнения с воображаемым эталоном. Свадьба должна быть не свадьбой, а входом в сияющую судьбу. Любовь должна быть не привязанностью двух несовершенных людей, а непрерывным пожаром. Мужчина должен быть не живым человеком, а носителем тайны, силы, опасности и избранности. Платье должно не просто украшать тело, а подтверждать принадлежность к другому миру. Бал должен не завершиться утром, а навсегда отменить провинциальную комнату, в которую придется вернуться.
Эмма не умеет останавливаться на том, что есть. Ей мало факта. Ей нужен ореол. Ей мало присутствия. Ей нужен трепет. Ей мало человека. Ей нужен персонаж. Любая вещь получает ценность только тогда, когда обещает выход из обыденности. И поэтому обычная жизнь становится для нее не основой, а врагом.
Красивая жизнь как форма голода
Желание Эммы устроено опаснее, чем простая жадность. Жадный человек хотя бы примерно знает, чего хочет: больше денег, больше вещей, больше власти, больше удобства. Эмма хочет не предметов как таковых. Она хочет состояния, в котором предметы наконец начнут говорить ей: ты не зря живешь. Ты избрана. Твоя жизнь не похожа на жизнь остальных. Ты оказалась в настоящей драме, а не в случайном браке с провинциальным лекарем.
Поэтому ее голод невозможно насытить прямым способом. Можно купить платье, но через некоторое время оно перестанет светиться. Можно встретить мужчину, но живой мужчина быстро начнет проявлять усталость, осторожность, эгоизм, расчет, слабость. Можно назначить тайное свидание, но после него снова наступит день, в котором есть счета, дорога, тело, страх разоблачения, раздражение и необходимость лгать. Можно уехать в другой город, но собственное воображение поедет вместе с тобой и снова выставит реальности счет.
Флобер не делает Эмму глупой карикатурой на мечтательность. Если бы она была просто легкомысленной женщиной, роман был бы намного слабее. Ее трагедия сильнее именно потому, что в ее тоске есть узнаваемая человеческая правда. Почти каждый человек хотя бы однажды чувствовал унижение перед собственной будничностью. Почти каждый сравнивал свою жизнь с образом, который казался более насыщенным, более изящным, более правильным. Почти каждый хотел не просто жить, а почувствовать, что его жизнь имеет форму, музыку, смысл и внутренний блеск.
Опасность начинается там, где образ перестает вдохновлять и начинает унижать. Мечта может расширять человека, если она помогает ему действовать, замечать, расти, выбирать, брать ответственность. У Эммы мечта работает иначе: она обесценивает все, что не похоже на нее. Шарль может быть добрым, но он не способен быть легендой. Дом может быть пригодным для жизни, но он не похож на декорацию великой страсти. Ребенок может нуждаться в матери, но материнство не дает Эмме того эстетического подъема, который она ждала от существования. Даже любовь оказывается слишком телесной, слишком зависимой от чужого расписания, чужой трусости, чужих желаний.
Так человек попадает в ловушку недостижимого дофамина. Он живет не ради самой жизни, а ради предвкушения следующего всплеска. Сначала его оживляет мечта. Потом он начинает требовать от жизни только таких моментов, которые дают сильное возбуждение. Затем все, что не вызывает подъема, кажется пустым. Обычное спокойствие воспринимается как смерть. Предсказуемость кажется унижением. Забота без театральности кажется скукой. И тогда человек начинает разрушать устойчивые вещи ради кратких подтверждений, что он еще способен гореть.
Эмма Бовари именно так и движется: от скуки к вспышке, от вспышки к разочарованию, от разочарования к новой ставке. Ее жизнь становится игрой с повышением дозы. Сначала достаточно романов и воображения. Потом нужен бал. Потом нужен Леон. Потом Родольф. Потом снова Леон. Потом вещи, поездки, тайные расходы, ложь, кредит, новая ложь. Внешне это выглядит как череда ошибок. Внутри это единая зависимость от обещания, что следующий жест наконец откроет дверь в настоящую жизнь.
Шарль как невыносимое доказательство реальности
Шарль Бовари страшен для Эммы именно своей нормальностью. Он не демонический муж, не тиран, не расчетливый мучитель. Он ограничен, мягок, неуклюж, добродушен, часто смешон, но в нем нет той масштабной вины, которая могла бы превратить Эмму в героиню понятной трагедии. Рядом с чудовищем ее побег выглядел бы освобождением. Рядом с Шарлем ее тоска становится более неловкой, потому что ее невозможно целиком объяснить внешним насилием.
Шарль любит Эмму так, как умеет. Его любовь приземлена, доверчива, лишена тонкости. Он не чувствует тех оттенков, которыми живет ее воображение. Он не понимает, что для нее молчание за столом может быть не отдыхом, а знаком окончательного провала судьбы. Он не видит, что его довольство вызывает в ней ярость. Он возвращается домой, радуется жене, ест, говорит о делах, смотрит на нее с привязанностью, а она в это время ощущает, что ее жизнь заперта в комнате без воздуха.
Именно здесь роман касается болезненного места многих человеческих отношений. Иногда один человек приносит другому не боль, а недостаток восторга. Он не разрушает, не унижает, не предает. Он просто не совпадает с внутренним спектаклем, который другой человек уже давно поставил в своей голове. И тогда его доброта не спасает. Верность не спасает. Стабильность не спасает. Напротив, все эти качества начинают раздражать, потому что выглядят как окончательный приговор: вот она, твоя жизнь, безопасная, понятная, без великого сияния.
Эмма не может простить Шарлю того, что он не является дверью. Для нее муж должен был стать переходом из одного состояния в другое. Брак обещал ей не совместное существование, а эмоциональное перерождение. Она ждала, что после свадьбы мир изменит освещение, воздух станет гуще, чувства глубже, каждое утро будет подтверждать, что прежняя неопределенная тоска закончилась. Но свадьба не изменила законы материи. После торжества остались тарелки, постель, разговоры, визиты, усталость, хозяйство, привычка. И эта привычка оказалась для Эммы почти оскорбительной.
Ошибка Эммы не в том, что она хочет большего. Человек имеет право хотеть красоты, силы чувства, выхода за пределы мелкой механики дней. Ее ошибка глубже: она требует, чтобы внешний мир постоянно поддерживал ее внутреннее возбуждение. Она не строит жизнь, способную выдерживать паузы. Она ищет жизнь, в которой пауз не будет. Но любая реальная близость состоит из пауз, повторов, неловкости, молчания, телесности, несовпадений. В этом нет романтического блеска, зато именно там возникает прочность. Эмма прочности не узнает. Она принимает ее за пустоту.
Провинция, которая не виновата
Французская провинция у Флобера описана без снисхождения. В ней много инерции, самодовольства, мелкого тщеславия, скучной речи, повторяемых жестов. Люди обсуждают одно и то же, гордятся ничтожным, боятся лишнего движения, подменяют мысль приличием. Но если прочитать роман внимательно, становится ясно: провинция не создает трагедию Эммы с нуля. Она только убирает декорации, за которыми Эмма могла бы прятать свой внутренний голод.
Провинция становится зеркалом. В ней слишком мало шума, чтобы заглушить пустоту. Слишком мало событий, чтобы постоянно отвлекать себя от вопроса: что я чувствую, когда ничего не происходит? Эмма не выдерживает этого вопроса. Ей кажется, что ее убивает место, но место лишь обнажает ее зависимость от интенсивности. Она хочет туда, где жизнь, как ей кажется, будет более плотной, более изысканной, более достойной. Но ее настоящая беда в том, что она ищет не пространство, а непрерывное подтверждение собственной исключительности.
Так часто устроена человеческая ненависть к обстоятельствам. Человек говорит: мне мешает город, работа, семья, дом, среда, круг общения. Иногда это правда. Обстоятельства действительно могут сдавливать, истощать, лишать выбора. Но Флобер показывает более неприятную возможность: иногда человек ненавидит место потому, что в тишине этого места слышит самого себя. Там, где нет большого театра, становится заметна бедность внутреннего сюжета. Там, где никто не аплодирует, приходится понять, есть ли внутри собственный источник жизни.