Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 9)

– Господа, прошу располагаться! – довольно кричал он. – Не взыщите, не притязательно, но кормят отменно и вообще тут всё в полном порядке.

Я сел рядом со Ржевским. Борис с доктором, пошатываясь, оседлали скамью напротив. Извозчик много суетился и часто заглядывал в окно. И только трижды убедившись, что за ним топчутся его лошадки, уселся рядом со мной.

Вскоре к нам подлетел половой.

Этой дивной ночью мы проявили изрядное единство чаяний и устремлений, поскольку каждый из нас пятерых спросил большую порцию пельменей. Ржевский силился и храбрился угостить всю компанию яблочной наливкой местного перегона, но подошедший хозяин отговорил его от этой заведомо обречённой затеи.

– Господин поручик, побереглись бы, – говорил тот. – Судя по Вам и приятелям Вашим, лучше настоечки покрепче… Мороз ведь. Поберегитесь.

Сказанное казалось убедительным, и мы принялись пить пахнущую пряностями настойку и закусывать вкуснейшими огневыми пельменями. К оным половой подал множество закусок и гарниров, прямо на любой вкус. На нашем столе появились горшочки со сметаной, соусами и овощными смесями.

Откушав, мы, наконец, вернулись к более или менее связным разговорам.

– Руку зашиб дюже, – сетовал Борис, потирая предплечье. – Ка бы не сломал.

– Ох, ты, – удивился Ржевский, – ай-ай-ай, это как же так?

– О фонарь, вестимо, – ответил Борис.

– Так-так-так-так-так, – вмешался доктор. – Как врач… позвольте осведомиться, какого рода боль?

– А шиш её знает, но болит, – невесело сказал Борис. – Это если уж в подпитии больно, а так наутро, может, и вовсе на стену полезу.

– Вы не унывайте, – бодро вставил Ржевский, наполняя бокал Бориса. – С нами, в конце концов, доктор, он Вас осмотрит! Да, Аркаша?

– Ни в коем случае! – выкрикнул Аркадий Игнатьевич. – Пьян, господа, чертовски пьян. Но я Вам адресок напишу сейчас… Поручик, Антошенька, бумажонку бы с карандашиком… Явитесь ко мне на приём завтра, всё уладим.

– Так Вы как раз в этой области, то есть по части переломов, специалист? – удивился я. – Вот удача, да, Борь?

– Я-то? – отреагировал доктор. – О-о-о! Это отдельная тема. Но, и в этой области тоже. Я в ментальной сфере специализируюсь. Но тут, знаете, если постигнуть проблемы человеческого сознания в достаточной степени, так тут же можно разом и физические травмы уладить…

– Это как же? – полюбопытствовали мы хором. В стороне от разговора остался только извозчик, который, закусывая пельмешками, производил впечатление абсолютно всем довольного человека.

– У меня, между прочим, свой метод! – кричал Аркадий Игнатьевич. – Метод подсоззсзсзсз-нательной беседы, если хотите. Я лечу мыслительные расстройства пациента… ну, там внимание рассеяно или привиделось чего… диалогом, в котором, так сказать, докапываюсь до корня, сути…

– Так как же это с телесными процессами связано? – удивился я.

– О-о-о, Антон Алексеич, очень даже связано, – ответил доктор. Именно наше сознание и только оно заставляет тело чувствовать, страдать, болеть или наоборот восстанавливаться. Просто эти аспекты, так сказать, ещё мало изучены. А уж потом, если продолжать исследования, так я допускаю, что мы докажем ментальное происхождение всех болячек и сможем даже самые сложные из них исцелять.

– Складно Вы, доктор, говорите, – сказал Ржевский. – Но как-то не дюже всё-таки. Выходит, в сознании, в мыслях человека всё коренится, что связано с ним?

– Выходит так.

– А как же, предположим, на войне? – удивился поручик. – Добрые люди и колют друг друга, и режут, и картечью изводят. А тут, оказывается, весь урон в голове?

– Ну, Вы не передёргивайте, поручик, – пытался парировать доктор.

– Казачки вон – раны земелькой присыпают, а там кому какая доля, – продолжал Ржевский. – А тут, оказывается, с человеком надо просто взять, поговорить правильно, и всё само пройдёт. Извините, я человек не от медицины, Ваши исследования и опыты не опровергаю, но как-то не вяжется. Не находите?

– Поручик! – вдруг рассмеялся доктор. – Пору-у-учик, Вы мерзавец! Я ж лыка не вяжу сейчас. А ведь всё бы доказал и показал. Что Вы за человек! Я ж Вас прошу – помогите добыть бумажонку с карандашом. Я адрес-то для Бори запишу, и Вы с ним приезжайте… и Вы, Антон Алексеич, и Вы, простите, не знаю, уважаемый извозчик… Всё ж объясню. Сейчас только бумажку…

Доктора прервали. В кабак внезапно ворвались цыгане со скрипками и мандолинами, грянув пламенный чардаш. Повинуясь сиюминутному импульсу, я вскочил со своего места и закружился в страшном танце. Плясал я долго и яростно. Помнится, я даже одарил поцелуем в щёку какую-то даму с равнодушным лицом.

В какой-то момент передо мной возникла перекошенная физиономия Ржевского.

– Пойдёмте, освежимся, Антош! – крикнул он. – Чуть на морозец и обратно, составьте компанию!

– С радостью, – отозвался я, и пошёл наружу, даже не надев шубы.

Ржевский с порога прыгнул в пушистый сугроб. Я последовал его примеру.

Повалявшись, я вскоре встал. Ночных гуляк поубавилось, снег перестал, а в облачной дымке появились разрывы, через которые обнажалась звёздная россыпь бесконечного космоса.

– Напрасно Вы без шубы, – с улыбкой пожурил меня поручик. – Простудитесь, а мне перед Верой Андреевной ответ держать. Вот-с, как говорится, чтобы согреться.

С этими словами поручик протянул мне початую пузатую бутылку.

Мы пили, смеялись, о чём-то разговаривали, а потом я вдруг очнулся в какой-то бильярдной. Прямо напротив, удивлённо глядя на меня, с пола поднимался Ржевский. Торопливо выбравшись на улицу, мы обнаружили, что, к счастью, забрели вовсе не далеко.

Возвращаясь обратно в кабак, я вдруг увидел выступающую стену пристройки к соседнему особняку. На широкой каменной кладке поверх следов угля и какого-то мусора красовалась размашистая надпись: «РЖЕВСКИЙ МУДАК». Остановившись рассмотреть творчество неизвестного автора, я вскоре услышал голос подошедшего сзади поручика.

– Так и слава пришла, Антош, – сказал он.

Я улыбнулся и решил подбодрить компаньона.

– Должен отметить, многоуважаемый Дмитрий, – начал говорить я в подражательском Ржевскому тоне, – стиль и спешный характер написания, а, кроме того, особенности грамматики автора, свидетельствуют о том, что писал либо поверженный конкурент, либо дама, которая руководствовалась надуманным оскорблением.

– Вы полагаете? – отозвался Ржевский.

– Уверен, поручик, – ответил я, – уверен. Произведение просто исполнено поражения и обиды. Поэтому общий смысл послания должен быть немедленно истолкован правильным образом и обращён в Вашу пользу.

– Не смею с Вами спорить, Антон Алексеич, – гаркнул Ржевский, – нао вспомним о чувстве долга! Сейчас вернёмся, наших всех соберём, ещё по одной, а потом к дяде Мише поедем! А то лошадки помёрзнут. Кстати, где они?

Я оглянулся. Ни пары гнедых, ни саней на месте не оказалось. Помявшись ещё немного на улице, мы, наконец, решились идти огорчать извозчика.

Вернувшись, мы обнаружили за столом только Аркадия Игнатьевича. Тот крепко спал, рефлекторно сжимая в руках всё-таки добытый огрызок желтоватой бумаги с написанным каракулями текстом. Борис отыскался за карточным столиком. Когда мы подошли, он, по-видимому, завершил какую-то важную партию, и теперь стоял на четвереньках прямо на столе. Перед ним сидел почтенный господин, толстый и солидный. На плечах бедняги красовались эполеты из атласных шестёрок. Он покорно вытягивал шею, а Борис хлестал его карточками по носу и губам, выкрикивая зловещим голосом:

– Салом, да по мусалам!

Мы насилу оттащили своего компаньона и принялись искать обокраденного по нашей милости извозчика. Тот, как выяснилось, ещё танцевал.

– Подойди, пожалуйста, отец, – сказал Ржевский.

Улыбка мгновенно спала с лица извозчика, он будто что-то почувствовал и опустился на скамейку.

– Не томи, барин, – молвил он дрожащим голосом.

– Мы со всем благородством пригласили тебя, отец, – уверенно и громко, но издалека начал поручик.

– Ну-ну, не томи, – вставил извозчик.

– По моему настоянию, оставил ты лошадок и сани в надёжном месте, у нас на виду, – орал Ржевский, надсаживая голос. – Но!

– Что «но»? Что «но», барин? – простонал извозчик.

– Но не перевелись еще конокрады в землях московских! – рубанул Ржевский.

Мы с Борисом переглянулись. Я ожидал практически любой реакции, но всё равно не удержался и отпрянул. Извозчик сначала подскочил к окну, а затем, удостоверившись в пропаже, издал жуткий, протяжный вопль, исполненный безысходности и отчаяния.

Не теряя драгоценного времени, мы спросили у хозяина еще бутылку настойки и принялись успокаивать ей извозчика. Я поддержал и пропустил несколько стопок.

– Ты не волнуйся, отец, – увещевал горемыку Ржевский. – Сейчас здоровье поправим, тебя домой отвезём. А то, если хочешь, давай с нами к дяде Мише! А завтра поедем лошадок твоих искать и вызволять.

Извозчик в ответ только выл в перерывах между глотками настойки. К концу бутылки он всхлипнул, неожиданно повалился на уже спящего доктора и слабо захрапел.

Общим решением мы собрались уходить.

– Засиделись, господа, да и дядя Миша может уснуть, нас не дождавшись! – подгонял Ржевский.

Посовещавшись с хозяином, мы втроём отнесли извозчика в подсобку и, уложив его на лавке, укрытой куском старого сукна, отправились за доктором. Перед уходом Ржевский что-то черканул на записке, оставленной Аркадием Игнатьевичем, а затем сунул её в карман извозчику вместе с пачкой ассигнаций, похудевшей после расчёта с кабачником. Я силился заплатить сам, но поручик пресёк мои действия словами: