Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 10)
– Антоша, оставьте на дорогу, там уж будет Ваш выход!
Мы выбрались на улицу. Аркадий Игнатьевич оказался значительно тяжелее, чем казался с виду. Его с трудом тащили втроём. Доктор уснул на редкость крепко и не пробудился даже когда мы случайно ударили его головой о притолоку, а затем уронили на Сенной.
На улице стало безлюдно, мороз креп – по ощущениям дело шло часам к трём ночи.
В поисках извозчика мы доковыляли до Тверской. Там нам подвернулся подходящий мужичок в чёрном безрукавном армяке, надетом поверх шерстяной кофты.
– Нам бы к другу! – крикнул Ржевский, – недалеко и покажем.
– Господа, – грубым голосом ответил извозчик, – я уж домой качу.
– Ну, перед сном и полезно, – не отставал поручик…
– Червонец, – перебил его извозчик.
– Ты что же такое ломишь, земляк! – закричал Ржевский и теперь уже я поспешил его перебить.
– Полтора! – сказал я, – только с вихрем!
Мы втащили доктора в большие сани, запряжённые в тройку вороных.
– Эх, Антоша! Вам бы в гусары! – довольным тоном заметил Ржевский и привычным движением запрыгнул на козлы.
Мы понеслись по Тверскому бульвару вдоль стены заснеженных деревьев на юго-запад. Москва стихла и засыпала. Я чувствовал наваливающуюся усталость, но храбрился. Борис почти сразу принялся клевать носом и вскоре присоединился к спящему Аркадию Игнатьевичу. Зато Ржевскому оказались нипочем усталость и сон. Судя по выкрикам, он бравировал и храбрился, давая наставления извозчику.
По просьбе поручика мы вскоре привычно свернули в переулок и, пересекая Никитские, покатили подворотнями. На Волоцкой дороге Ржевский велел извозчику взять строго к западу, тот исполнил, и лошади вынесли нас на середину Поварской. По дороге я думал над таинственным дядей Мишей, ночным другом поручика, и, оказавшись на той улице, слегка смутился, решив, что это какой-нибудь напыщенный гусь из важных персон, обживших здешние особняки. Но моим опасениям оказалось не суждено сбыться, поскольку мы мухой пересекли Поварскую и через пару переулков выехали к Новинскому валу.
За ним нам открылся заваленный снегом и почти неезженый Большой Девятинский.
Борясь со сном и, глядя сзади на Ржевского, я уподобил его на этот раз моряку в лодке, сражающемуся с бурей. Сани прыгали на снежных барханах, поручик высоко подскакивал на козлах, размахивал руками, громко и неразборчиво кричал.
Наш путь лежал в самый конец переулка, где стоял белый особнячок с разбитым за невысокой оградой аккуратным садом. Деревья в нём, укутанные от мороза чехлами из мешковины, приобрели причудливые пирамидальные формы, и издали в неясном свете фонарей казалось, будто перед домом растут кипарисы, словно бы в центре Москвы поселился римский патриций.
Под наши бравурные крики мы миновали раскрытые решётчатые ворота и подъехали прямиком к жилищу. Видимо, созданный нашим визитом шум заставил обитателей особняка выйти на крыльцо. Я различил коренастую фигуру, вероятно, хозяина – с непокрытой головой и в распахнутой, надетой наспех шубе поверх халата. За ним стояли двое присных с суровыми лицами. Один из них держал факел. Мы круто свернули перед крыльцом, обрушив на встречающих изрядную волну снега из-под салазок.
– Миша, твою-то мать! – крикнул Ржевский, спрыгнув с саней и, помогая мне снять спящих Бориса с Аркадием Игнатьевичем. – Не спишь всё-таки. Я ж чувствовал, что бдишь ещё!
– Ржевский, ну, конечно, – ответил таинственный хозяин. – Я так и думал. Ну, здравствуй, Дмитрий Иваныч. Ужель достался мне покой уединенный…
– Ох, и шельмец же ты, Миша! – как ни в чём не бывало орал Ржевский. – Взял из Питера свалил! Завязывай с этими чудачествами, мой тебе совет. Донесут ведь!
– А я срал на всех тех, кто доносит, и доносить будет, – сказал хозяин. – И без тебя, Дмитрий Иваныч, решу, как мне работать и дела решать.
Между тем, когда мы дотащились до крыльца, шум разговора заставил Бориса проснуться. Выражение сонного блаженства вдруг сменилось на его лице гримасой ужаса, он узнал собеседника Ржевского и с дичайшими воплями бросился наутёк. Аркадий Игнатьевич при этом и ухом не повёл, продолжая спокойно сопеть.
– В дворницкую на печку, – строго распорядился хозяин, указывая на доктора. – А этих ко мне в кабинет. Подать чаю.
Мы повиновались и последовали в дом.
В прихожей шедший впереди хозяин повернулся к нам.
– Господа, ёб Вашу мать, – сказал он. – Вы хотя бы здесь не орите, дочь разбудите.
– Да, ты что же, Миша, – пытаясь совладать с голосом, зашипел Ржевский, – как можно! Само собой…
Слуга с факелом провёл нас по винтовой лестнице на второй этаж и раскрыл дверь комнаты с камином и большим окном.
Внутри оказалось натоплено. Мы уселись с разных сторон за письменным столом, накрытым зелёным бархатом. Хозяин занял своё место в огромном чёрном кресле.
– Я всё-таки дивлюсь с тебя, Мишаня! – снова громко заговорил поручик. – Хватятся же при дворе! Взял, сбежал, ну, котяра!
– Слушай, Ржевский, – отозвался хозяин, – я тебе ещё раз говорю: давай я сам разберусь в том, что и как мне делать. Я сыт уже этими интригами. Уроды сраные, ни хера не смыслят, а только государю шепчут. Так вот, я на этих шептунов, повторяю, срать хотел. А судить следует по делам. И дела-то как раз у меня лучше здесь идут, где меня никто не отвлекает (он недовольно покосился на нас со Ржевским).
– Ну, и чем же ты, плут, занимаешься посередь ночи? – поинтересовался поручик заплетающимся голосом.
– В данный момент читаю материалы по практике применения гражданского кодекса Буонапарте, – сказал хозяин, словно не обращая внимания на буффонаду и панибратство поручика.
– Во! – крикнул Ржевский. – Ещё одно! Я тебе сколько говорил, и с этим тоже завязывай! Не то те твои коллеги государю ещё и молоть будут, что с французами накануне войны якшается, себе почву для отъезда готовит.
– А не скажи, Дмитрий Иваныч! – неожиданно азартно парировал хозяин. – Надо отделять откровенное дерьмо от государственного дела. На то и есть государь, чтобы этим заниматься. И на то шептуны нужны, чтобы дерьмо это производить. Так даже лучше, если вдуматься – сразу видно, где дело, а где кисель.
– Ну, Миша! – протянул Ржевский, – Голова! Кто бы мозговитый ещё б тебя послушал, кроме нас! Но война, увы, опять грянет, и отправятся твои труды в дальний ящик дожидаться своей очереди. А мы кровь проливать за Отечество пойдём.
– Вот ты говоришь, война, – не унимался хозяин. – А ты это видел?
Он показал нам лист с какими-то отчётами и неясным текстом, похожий на полицейский рапорт.
– Налог мой, ввозной, – продолжал Миша. – Ты мне, Дима, год ещё без войны дай, и, может, не придётся проливать ничего. Захочет мсьё Буонапарте повоевати, ан не на что будет!
Тут в кабинет вошёл слуга с тележечкой, гружёной большим самоваром, блюдом с пирожками и чайной утварью.
Запах свежего чая неожиданно придал мне силы, и, пока наши чашки наполнялись, я зачем-то вскочил и, схватив хозяина за шею, крикнул:
– Да, что там чай! Давай-ка мы, Миша, лучше чего покрепче выпьем!
– Молодой человек, – ответил хозяин брезгливым голосом, поворачиваясь в мою сторону. – Вы ещё не напились?
Даже в своём тогдашнем состоянии я ощутил сильнейший прилив стыда и, не зная как замять конфуз, отпрянул назад. В ситуацию вмешался Ржевский.
– И правильно, мой друг совершенно прав! – выпалил он, активно размахивая руками. – Ты его не так понял. А как сказал тонко! И выпьем обязательно, только чаю сначала… Я Вас не представил! Это Антон Алексеич собственной персоной, интеллигент! Редкого ума и культуры человек!
– Заметно, – ухмыльнулся хозяин, чуть смягчившись.
Мы принялись пить чай. Мой прилив сил оказался мнимым и улетучился с первым глотком душистой горячей жидкости. Я прильнул боком к столу и, щуря глаза, расслабился. Мой новый приятель, похоже, всё ещё не знал усталости. Он громко кричал, много жестикулировал, но нить разговора начала ускользать от меня – я проваливался в дрёму.
– И вот, Миша, какая штука, – долетел до меня голос поручика. – Ка бы эта пошлина нам боком не вышла. Хорошо ещё, я коньяк парижский прибёрег, а так бы не нашёл ничего подходящего, и в салоне бы опозорился с твоими налогами. Так что непонятно пока ещё, чего больше от этих Ваших новых мер – пользы или вреда.
– Слушай, Ржевский, – внезапно рассмеявшись, ответил хозяин, – вот, что ты мелешь? Что ты мелешь? Ты шути поменьше и увидишь, как я всем им сраку выкручу. Сам же потом скажешь, что я прав оказался.
– Ну, это я так, к слову, – отметил поручик. – Тебя чуть критиковать надо, чтобы не расслаблялся.
– Расслабишься тут с Вами, – покачал головой хозяин, и добавил, – курить будешь?
– Угощай гостей, коль не шутишь, – улыбнулся Ржевский.
Хозяин вытащил из ящика стола кубастую деревянную коробочку и поставил перед нами. Я, с трудом разлепляя веки, услышал едва уловимый скрип петелек и шелест ворошимой бумаги.
– Антон Алексеевич, – вдруг обратился ко мне хозяин, – Вы-то как, хороший табак курите?
Сделав усилие, я открыл глаза. Хозяин протягивал мне дощечку с двумя закреплёнными на ней трубками на выбор. Ржевский уже набивал табаком свою. Я вежливо отказался.
Комната быстро наполнилась новым запахом. От него я, пуще прежнего, стал проваливаться в беспамятство. Прежде чем уснуть, я ещё успел увидеть, как поручик с хозяином, повернувшись к камину, пускают дым колечками и о чём-то неспешно беседуют. Их слова улетали от меня, смешиваясь с приятным потрескиванием дров в огне. Через какое-то время я различил донёсшееся откуда-то извне ржание лошадей и ощутил на горячих щеках свежее дыхание морозного воздуха. Я стал кутаться сильнее в окружившие меня меха и уснул крепчайшим сном без сновидений.