Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 12)

– Почём знаешь?

– Да, тут до Хотынки напрямую полсотни вёрст, не больше.

Я удивился.

– А это ты с чего взял? – спросил я. – Лично для меня загадка вообще, где мы находимся.

– Так, знамо дело, – улыбнулся Степан. – Вам за шторкой-то не видно. А, может, и задремали. Балку, когда объезжали, видели?

– Какую балку?

– Э-э-э, барин, – рассмеялся крепостной. – Всё с Вами ясно. Ну, дело хозяйское. Но сомневаться не извольте. Мы не птицы, напрямую не полетим, но и с объездом, живы будем, – к вечеру довезу. Точнее гадать не буду – дорога, сами понимаете.

Я с сомнением ещё раз огляделся и предпочёл довериться Степану. Тот выволок из-под дна коляски широкую доску и, приспособив на манер стола, выложил на неё сухари и две фляжки с водой.

– Угощайся, – сказал я, ставя перед ним харчи с постоялого двора.

– А Вы как же?

– Да, пока ехал, подкушал, – ответил я. – Дай только водички.

– Воду не жалейте, – отозвался крепостной, разворачивая грибное жаркое. – Из Хотынки напьёмся. Там ключ бьёт – я место знаю.

Утолив жажду, я вытащил из брички подушечку, прислонил её к колесу, прилёг и вытянул ноги. Закрыв глаза, я погрузился в чудные лесные звуки. Помимо прочего, я различил пение дроздов. Иногда вдруг налетал лёгкий летний ветерок. Он трогал древесные кровы, и, если не открывать глаза, казалось, что сижу я вовсе не в лесу, и слушаю шум далёкого моря.

– Барин, – казалось, буквально через минуту раздался басок Степана. – Может, в коляске поспите, опоздаем же. А там впереди волчьи тропы есть – не хотелось бы в потёмках добираться.

Я буквально вскочил на ноги.

– Я что, уснул? – взволнованно спросил я.

– Да, на пару часиков, было дело.

– Что ж ты меня не разбудил? – удивился я.

– Так, это, – сбивчиво проговорил кучер, – дело ж хозяйское. Я сам прикорнул чутка.

Не зная, на кого сильнее стоит злиться – на себя или на Степана, я негромко выругался и полез в бричку.

Кучер, впрочем, особенно не беспокоился по поводу потери времени, будучи уверенным вечером доставить меня в город. Так я снова задремал, одолеваемый зноем. В моём сознании мелькали образы прошлого, так или иначе возвращавшие меня в нынешнее щекотливое положение. Я вспоминал свои петербургские годы – беззаботную инфантильную жизнь с некоторыми, как казалось тогда, случайными проделками. Превозмогая чувство стыда и отвращения, я думал о кутеже с лицейскими друзьями, когда мы решили отметить какую-то чёртову юбилейную дату нашего школярства. Тогда мы, сами того не помня, оказались в Кронштадте, где в совершеннейшем бреду захватили стоявший в доках фрегат. Абсолютно немыслимо, как мы вышли на недостроенном корабле в Финский залив и даже причалили к безвестному песчаному берегу. Там нас и обнаружили спустя несколько часов – упившихся до непотребства ромом и валяющимися без чувств. Позорное дело тогда замяли в самом его зачатке по настоянию гулявшего с нами абсолютно испитого моряка, оказавшегося по трезвости каким-то важным флотским чином. Но сама история, похоже, ничему меня не научила.

Очнувшись от очередного забытья, я ощутил едва уловимое дуновение свежего ветерка. Зной отхлынул и сквозь шторки в кабинку пробивались нежные лучи прошедшего свой зенит солнца.

Мы стояли среди какой-то поляны, в стороне от дороги. Выбравшись наружу, я увидел, как распряжённые лошадки гуляют по лужайке на длинной привязи и пощипывают зелёные кубастые бутоны, растущие почти вровень с землёй. Степана я не обнаружил. Тот отыскался через мгновение с бадьёй в руках.

– Воды набрать ходил, барин, – сообщил он мне. – Тут ключ хороший. А лошадки подустали, пусть любин пощиплют.

Я вопросительно уставился на крепостного.

– Так, телят кормют, – пояснил Степан, – а оно и лошадкам хорошо. Сладкий ведь, хоть и не поспел ещё.

– Я не об этом, – сказал я. – Мы где вообще стоим-то? Далеко ехать?

– Так оно-то понятно, где, – ответил Степан. – Хотынку за версту миновали. Тут запруда, а там (он кивнул в сторону не то деревьев, не то огромных кустарников, растущих чуть ли не вплотную друг к другу и, казавшихся непролазными) и Сады Виршовские начнутся скоро.

Я мало что понял из такого объяснения, но заключил, что мы одолели большую часть пути. Напившись воды и уничтожив остатки еды, – Степан заверил меня, что через полчаса мы будем уже на московских выселках, – мы тронулись.

Чутьё кучера нас не подвело. Выехав из подлеска и миновав ещё две или три просёлочные дорожки, больше походившие на случайно проложенные тропы, бричка вдруг въехала на мощёную оранжевым булыжником широкую дорогу. Выглянув в окно, я увидел на почтенном от нас расстоянии несколько добротных каменных двухэтажных домов и пяток деревянных срубов поменьше на холме. Здесь, скорее всего, располагались охотничьи угодья, а прямо за ними в овражке угадывалась новая деревенька.

Ещё минут через десять мы проехали несколько особняков, стоящих среди вырубленной части леса, и по доносившемуся до меня вполне городскому шуму, я понял, что мы вот-вот прибудем.

Так уж сложилось, что раньше я добирался до Москвы по южной дороге. Она, хоть и значительно сильнее растягивалась, но по пути мне доводилось останавливаться во многих гостеприимных поселениях. Да, и сама дорога, езженная многократно самыми важными особами, считалась безопаснее других, и мне почти всегда по пути попадалось несколько патрулей, объезжавших окраины крупных сёл и охранявших тракт от народного разбоя.

И так получилось, что теперь я сам, как беглый разбойник, шёл по заячим тропам, таясь и беспокоясь о своей незаметности. Москвы с её предвестниками я в этих местах не знал абсолютно и, попадись нам на пути какие-нибудь лихие люди, помощи бы не пришло.

Прежняя столица, по-видимому, всё разрасталась. Срубы и особнячки, которые мы проезжали, производили впечатление новостроя, а по обеим сторонам дороги оставались ещё не выкорчеванными пни и бесформенные кусты. Людей, которых я видел из окна, нельзя было бы отнести к какому-то определённому сословию. Представлялось возможным сказать только то, что они не принадлежали к знатным фамилиям, даже обнищавшим. Мужчины в большинстве носили бороды, на женщинах я видел более походящие на робы платья. Все пребывали в состоянии праздной ленности: кто-то курил на завалинке, кто-то слонялся вдоль дороги, а несколько человек я увидел попросту лежащими в густой траве в вальяжных позах.

Когда мы въехали в почти совсем привычную городскую черту, манеры обитателей приобрели более суетливый характер. По голосам с улиц угадывались повседневные заботы, и Степан пару раз останавливался, чтобы пугнуть норовящих выскочить посреди дороги мальчишек.

Повернув на безымянную улочку (я абсолютно не понимал, как мой кучер ориентируется в этих местах), мы очутились на разбитой каменной дороге. Создавалось впечатление, что здесь под впечатлением от петербургских мостовых работали невыразимо бездарные старатели. Тут с нами произошло самое серьёзное за всё время пути происшествие. На очередном колче бричка задержалась дольше обычного, Степан приободрил лошадей, те с силой рванули, нас шарахнуло в сторону, а потом бричка сильно клюнула носом. Под ругань кучера, падая перед собой, я боковым зрением увидел в окошке катящееся назад наше переднее колесо.

Оправившись от довольно болезненного удара, я выбрался из кабинки и увидел, что мы оказались у левой бровки дороги. Отлетевшее колесо лежало на противоположной стороне улицы. Степан охал и причитал, а поблизости остановилось несколько заинтересовавшихся нашим конфузом зевак.

Я разразился бессильным ругательством. До Мясницкой с этих чёртовых куличек ехать предстояло, вероятно, с полгорода.

– Привёз, умелец? – бросил я Степану.

Тот молча заковылял к потерянному колесу.

– Ловлю попутку или извозчика? – продолжал я.

– Погоди, барин, – засеменил крепостной. – Тут почти всё на месте. Прилажу тотчас. Не переломилось ничего. И коляска-то на трёх стоит почти ровно, если уж на то пошло.

С этими словами он принялся мне что-то показывать, видимо, желая доказать, что хлопот предстоит совсем немного.

Помявшись немного на улице, я чудовищно устал от вынужденного общества прохожих, а то и просто ротозеев, остановившихся, чтобы понаблюдать за складывающейся трагикомедией починки брички. Не желая более выносить этого, я нырнул в двери первого попавшегося здания – двухэтажного казённого дома, в котором на первом этаже оказалось что-то вроде харчевни.

Несмотря на некоторый упадок сил, ещё недавно теплящееся во мне желание снова перекусить и найти, вдобавок, удобный лежак, пропало почти сразу, после того как я перешагнул порог. В нос ударил необычайно кислый запах, а мои глаза едва не начали слезиться от едкого дыма, в избытке клубившегося под низким закопчённым потолком.

Внутри оказалось многолюдно. Безликие, сливающиеся в один тёмно-серый поток обыватели полнили залу. Некоторые из них молча сидели на длинных скамьях, другие ели из жестяных мисок, наподобие тех, что держат в арестных домах, а ещё с дюжину толпились под тусклым светильником у стены, о чём-то нервно и довольно громко разговаривая. Их голоса в плохой акустике сливались в какофонию, однако по самим интонациям становилось понятно, что большинство не вполне трезвы.

Я бесшумно присел на край незанятой скамейки, стоящей ближе всего к выходу и, подняв воротник своего старенького френча, прижался к источавшей каменный холод стене. Пытаясь избегать зрительного контакта с завсегдатаями, я, тем не менее, старался не упускать никого из виду, готовый при первой необходимости выйти прочь.