Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 14)

Как можно вежливей я поздоровался. Ещё через мгновение подоспела отдававшая слугам распоряжения на мой счет Вера Андреевна, и мы вчетвером сели за стол. Чайное убранство привлекало внимание несвойственным хозяйке аскетизмом. Кроме большого самовара, круглых глиняных чашек с блюдцами и небольшой сахарницы, на столе ничего не нашлось.

Я ещё раз подтвердил Ильиной нежелание ужинать и благодарно принял поднесённую мне горячую чашку, источавшую сладкий аромат.

– С мелиссой заварили, – подмигнула мне хозяйка, – прямо как Вы всегда любили.

Не зная, чему удивляться сильнее, я принялся кусать сахар. В моё отсутствие в этом доме произошло либо слишком много, либо напротив – слишком мало событий. Во всяком случае, преданный Ильиной страшным проклятиям Ржевский, теперь восседал подле хозяйки, вызывая своими рассказами на её лице добрую искреннюю улыбку.

– Теперь лично позвольте отрекомендовать, – не оставлял мою персону вниманием поручик, обращаясь к таинственному гостю, – воспитанник нашей Веры Андреевны, удалец, баловень фортуны и большой охотник до приключений.

При этих словах я нервно сглотнул, позабыв про кипяток, и едва не ошпарился.

Гость кивал головой, а Ильина впервые со времени моего появления сдержанно засмеялась. Я силился улыбаться и кланяться, но более всего хотел провалиться на том самом месте, где сидел.

– А танцор какой! – воскликнул Ржевский.

Теперь уже Ильина подавилась чаем, а я ощутил невыносимый жар в щеках и подумал, что цветом лица стал похож на андалуссийский апельсин.

К моему счастью, ибо я понятия не имел, как перевести беседу, Ржевского невольно прервали слуги, поднёсшие нам варенья и блюда с ломтями заварного хлеба.

– Что Вы, что Вы, Дмитрий Иваныч, – вдруг заговорил гость. – Я уверен в правильности нашей с Вами позиции, и (он посмотрел прямо на меня), Антон Алексеевич, действительно, очень рад нашей новой с Вами встрече.

– Благодарю Вас, – поклонился я в ответ, – но, простите великодушно, мы, кажется, ко всему прочему, не вполне знакомы, по крайней мере, я решительно не помню, когда и при каких обстоятельствах нас представляли друг другу. Ещё раз покорнейше прошу меня извинить. Со мной иногда в последнее время делалось нехорошо.

С этими словами я покосился на Ильину. Та сначала строго на меня взглянула, затем картинно вздохнула и отвела глаза в сторону.

– Антон Алексеевич, – отозвался мой собеседник, – это мне надлежит принести свои извинения за некоторую таинственность. Дело в том, что до настоящего времени я видел Вас дважды, и ни разу мне не представилось случая познакомиться с Вами лично. Князь Владимир Николаевич Трубецкой, имею честь представиться.

– Рад нашему знакомству, князь, – ответил я. – Простите ещё раз, но не будете ли Вы любезны поправить мою память, ибо я силюсь, но совершеннейше не могу вспомнить обстоятельств нашей первой с Вами встречи.

– О, – отозвался Трубецкой, – Вы меня тогда почти наверняка не видели. Это случилось в девяносто восьмом году во время одного из парадов на Дворцовой…

– Ого! – перебил Ржевский, – так ты, Антоша, у нас в Петербурге ошивался раньше? Ну, чертяка, всё успевает. И на парад, и…

Он не закончил, поймав недовольный взгляд Ильиной.

– Так, мы же по делу прибыли, – заметил поручик, с лёгкостью меняя тему.

– Да-да, – Дмитрий Иваныч, – сказал Трубецкой. – Я как раз собирался сказать.

За окном уже совсем стемнело, и Ильина послала слуг за настольными свечами, словно мы вознамерились читать.

– Я собираюсь быть предельно откровенным, – продолжал князь, – однако же вынужден просить Вас сохранить всё сказанное в тайне от непосвящённых в эти дела.

Ржевский улыбнулся в усы, а мы с Ильиной кивнули.

– Антон Алексеевич, – вдруг обратился ко мне Трубецкой, – до Вас уже, вероятно, дошли печальные вести с границ. Вы наверняка в достаточной степени осведомлены о войне…

– Узнал от Веры Андреевны, – ответил я. – А до того… дорога знаете ли. Уж не сочтите за сознательное невежество. Простите, что не могу должным образом поддержать такую беседу.

– Об этом Вас я не прошу, – улыбнулся Трубецкой. – Собственно, ещё и двух часов не прошло, как я прибыл из Петербурга, так что новостями впору делиться мне самому. А наша с Вами встреча… это, с Вашего позволения, символ, в ознаменование того, что задуманное нами непременно нужно постараться исполнить. Прошу выслушать.

– Разумеется, князь, – учтиво кивнул я. – Хоть и не вполне понимаю, о чём Вы говорите.

– Не беспокойтесь, я всё подробнейше изложу… Вера Андреевна, – продолжил князь Трубецкой, – Вы тут меня было расспрашивать принимались. Теперь с приходом Антона Алексеевича я смогу удовлетворить Ваше праведное любопытство вполне, прошу только считать всё это сказанным не в передачу.

– Да, что Вы, – махнула рукой хозяйка, – И так ведь сто лет меня знаете, Володенька, не сомневайтесь.

– Я не сомневаюсь в Вас, уважаемая Вера Андреевна, – Трубецкой улыбнулся уголками губ. – Но, увы, в теперешнее время приходится, как говориться, дуть на воду. Так вот, как только поступили сигналы и донесения от казачьих разъездов и охотников западных угодий о том, что огромная армия, которая всё прибывала к нашим рубежам, и, которую невозможно утаить, пришла в движение, государь собрал высочайший совет в Петербурге. Ваш покорный слуга имел честь присутствовать там. Совет начал эмоциональной речью наш давний друг и благодетель Барклай (при его упоминании Ржевский с важным видом качнул головой). Он много говорил об истории, цитировал Гёте и пытался сразу же пустить Совет по пути решения задач конструктивного характера. Необходимо, – говорил он, – в городах и поселениях, где вскоре окажется Буонапарте, прежде всего, снарядить обозы, опустошить амбары, вывезти казну. Армии, по мнению Барклая, надлежит защищать крупные дороги и ключевые города. Никаких пограничных сражений, никаких контратак. Не то, – подвёл он итог, – рискнув сейчас и проиграв, мы можем встретить Рождество в дороге за Урал.

– Увы, – продолжал Трубецкой, – окружение государя в настоящее время столь разношёрстно и противоречиво, что, подбирая ключи к одним, Вы рискуете получить к себе в оппозицию всех остальных. Обретший слишком большое влияние Аракчеев первым посмел встать после Барклая. Он кратко и жёстко выругал немчуру, показал что-то несуразное на карте и громогласно объявил, что Буонапарте, дескать, уже проиграл кампанию, как только вознамерился войти в Россию. Ни ста, ни пятисот тысяч, ни двух миллионов, – говорил он, – не хватит, чтобы, во-первых, разгромить все боеспособные русские части, а, во-вторых, выполнять полицейские, охранные обязанности и держать империю под контролем. Так, нужно ли ждать, пока Буонапарте в этом убедится сам? Нужно собрать в кулак то, что есть сейчас под ружьём (он так и сказал, ручаюсь), а остальных, способных постоять за Отечество, он, якобы, сам железной рукой рекрутирует и поставит в строй за месяц. Только немедленное соединение частей и генеральный удар способны обеспечить быстрейший успех. К нашему несчастью, практически всё военное делопроизводство в настоящее время проходит через Аракчеева: донесения о численности войск, о манёврах наполеоновских маршалов, о кадровом составе войскового управления – буквально все сведения. Так, этот человек, несмотря на своё скудоумие, создал некое подобие военной эрудиции и считает тему кампании против Франции своей по праву.

– Меня всегда поражало, – вставила Ильина, – как у нас ловко должностями распоряжаются, будто бы нельзя поставить каждого на своё место.

– Милая Вера Андреевна, – мягко улыбнулся Трубецкой, – если бы это было так просто. Никогда Вы человеку высокого поста, но некомпетентному, не объясните, что ему пора вернуться в хлев сено ворочать. Вкусивши жизни красивой и должности ответственной, не уразумеет человек того, что не на своём месте оказался. Если уж развивать метафору, то такой и сено рассыплет, и избу спалит. Здесь подход другой должен быть. Матушка Екатерина это умела как, пожалуй, никто сейчас. Она условному дурню на высокой должности и объяснять ничего не стала бы. Если он провинился сознательно, так строжайше ответит, а, если по глупости, как чаще всего бывает, то она ему и титул красивый, ничего не значащий пожалует, и в плане денег ублажит, и дифирамбов о его мужской силе напоёт. Все ведь у нас падки до лести. И пока он станет нежиться в императорских благодеяниях, Екатерина уберёт его туда, где никакого вреда государственным делам он в жизни не причинит. Разумеется, со всеми почестями и на громкую должность. Скажем, высочайшим личным Её Императорского Величества секретарём и блюстителем по делам добычи золота на Сахалине. Неизвестно, найдут ли там золото и станут ли искать вовсе, а счастливый человек будет себе спокойно кружиться на балах в Петербурге и получать пенсион, который и так ему положен.

– А каков, по-Вашему, золотодобытчик Аракчеев? – улыбнулся Ржевский. – Или вовсе кладоискатель?

– Знаете, Дмитрий Иваныч, – заметил Трубецкой, – это не честно – иронизировать над моими метафорическими ухищрениями, в коих я силюсь перед Вами изгалиться. Аракчеев, если позволите, хороший снабженец, исполнительный и хозяйственный. Кроме шуток, ему бы императрица, пожалуй, поручила обеспечение тыла. Вполне графская должность. С еженедельным докладом лично у неё и дважды в неделю – в Главном Штабе войск. Но кроме этого, по остальным дням за версту бы распорядилась его не подпускать ни ко Двору, ни лично к тем, кто ведёт военную кампанию. Разумеется, столь же вежливо и деликатно. Он общей каши вроде бы и не испортит, а всё же сомнительно таких, как Аракчеев, держать при себе только на этом основании. Так вот, стоит признать, что в некоторых вещах граф Аракчеев прав абсолютно. Как только на стол к императору стали ложиться донесения о передвижении войск Буонапарте, как только, если уж на то пошло, тот кончил свою европейскую кампанию, так наша оборонительная доктрина потерпела крах в самом своём зачатке, не успев найти применения. Укреплённые районы, которые так активно строились в последние полгода, потеряли свою надобность тотчас, как стало ясным, с какой лёгкостью и непредсказуемостью армии Буонапарте способны маневрировать. Французы не турки – времени не теряют. Нужно самим действовать, соединить части, чтобы перед Буонапарте маячила многочисленная боеспособная армия. А для этого нужно отходить, и отходить весьма глубоко. Сложно поверить, но едва ли не до самого начала войны находились адепты идеи молниеносного удара по французам на границе. Ещё более странно, что такие абсурдные предложения звучали даже, когда оказался отвергнут план Багратиони. Здесь Аракчеева не упрекнуть, он последовательно отстаивает идею отхода для соединения армий. Но вот, куда отходить, он себе не представляет. То есть он в свойственной ему солдафонской манере отрапортовал, что Буонапарте, по агентурным данным, не намерен идти дальше Смоленска, и, что нам оттуда и надлежит бить врага объединёнными силами, а что это за агентура, он не пояснил. Я же смею предположить, что кто-то в его окружении придаёт слишком большое значение парижским газетам. Одна написала давеча, что Наполеон к августу сядет пить чай в Витебске, а другая, что он с Мюратом намерен рыбачить в Луцке к середине июля. Из всего этого вывод может быть только один…