Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 13)

Так прошло порядка двадцати минут. Никто более не входил, и никто не вышел. Создавалось впечатление, что многие из собравшихся и вовсе проживают здесь каким-то загадочным мещанским симбиозом. Вдруг почти убаюканный неразборчивым многоголосым бормотанием я ощутил нарастающий градус общего недовольства, словно бы находившиеся внутри люди, распаляя сами себя, ругали правительство. Посмотрев по сторонам, я к своему неудовольствию, понял, что меня давно заметили, и, более того, я, скорее всего, стал предметом обсуждения.

Вскоре из толпы выделился среднего роста человек в засаленной рубахе. В отблесках неясного света она казалась тёмно-синей, с большими, похожими на эполеты, соляными пятнами на плечах. Шедший ко мне оказался абрютирован до степени абсолютного стирания внешних половых различий. Так, к своему удивлению, даже, когда этот человек уже находился в нескольких шагах от моей персоны, ни по лицу, ни по фигуре, ни даже по тембру голоса я не мог определить, мужчина передо мной или женщина. За описанным человеком ко мне двинулось несколько его друзей. До меня, в частности, долетели обрывки совершенно грязных и пошлых ругательств.

– Довели черти, накликали беду, – услышал я, поднимаясь со скамьи. – А мы теперь за господ лиха отведаем. Сами-то сбегут, поди, недоноски.

Наверное, наиболее логичным решением представлялось просто немедленно выйти прочь. Едва ли эти несчастные оказались бы горазды на активное преследование. Однако в моём случае победила гордость.

– Я, конечно, прошу прощения, что не владею ни манерой, ни символикой Вашей беседы, – начал я, становясь спиной к выходу, – но, полагаю, у меня нет ни малейшего основания принимать услышанное на свой счёт.

– Издеваются ещё, – послышалось в глубине залы. – Кровососы, всё не насытятся.

– Да, и хоть бы их первыми на штыки подняли, – захрипели у противоположной стены, – немного Вам осталось гулять. Подохнем, так все, и господа эти засратые вперёд нас.

На подходившего ко мне человека все эти непонятные выкрики, похоже, производили впечатление руководства к действию. Его мутные рыбьи глаза с толстыми красными прожилками приняли решительное выражение, и он принялся на ходу подсучивать рукава.

– Суки проклятые, – заорал он безумным сиплым голосом, – давить вас как…

Ему не дали закончить. В момент, когда нас уже разделяло расстояние вытянутой руки, прямо за моим правым плечом мелькнула внушительных размеров тень, и на хребет несчастному опустилось что-то определённо очень тяжёлое. Бедняга рухнул как подкошенный, Степан встал передо мной, держа наготове оглоблю.

Я не представлял, что после такого удара возможно вообще хоть на минуту оставаться в живых, однако поверженный, к моему удивлению, зашипел и, извиваясь, словно бы вместо костей его тело держалось на эластичных хрящах, по-змеиному пополз назад во мрак.

– Следующую гадюку, какая сунется, – спокойным басом произнёс Степан, – перебью в кисель.

Желающих отведать оглобли не нашлось. В нашу сторону полетели ругательства, впрочем, куда более абстрактные, чем мгновениями ранее.

– Надо уходить, – шепнул мне крепостной, – я уж и починил всё.

Я молча кивнул и перевёл дыхание, после чего тут же направился к дверям.

Бричка стояла прямо возле входа. Я, немедля, запрыгнул в кабинку, и через несколько минут, когда Степан вернул на место вынужденную стать орудием оглоблю, мы вновь тронулись.

Москву заливало мягким закатным солнцем. Разумеется, меня не покидала мысль о произошедшем в харчевне инциденте. Я не знал, чем мог вызвать такую лютую ненависть у мещан, но пахло дурными вестями.

– Хотя, – думал я, – ещё неизвестно, что может взбрести в голову пьяному люду. Не стоит слишком долго пытаться понять их извращённые измышления.

Когда мы добрались до знакомых и памятных с детства московских районов, на душе стало намного покойнее. На самой Мясницкой всё и вовсе оставалось почти в точности таким же, как и прежде, во времена моей учёбы. Я не навещал Москву в летнее время уже, наверное, с десяток лет и теперь с упоением вдыхал проникающие в кабинку одурманивающие ароматы сирени и слушал сатанеющих в пышных садах соловьёв. К моему удивлению, нам почти никого не встретилось: несколько беспечных повес, шедших по противоположной стороне улицы в сторону Армянского, и, пожалуй, у самого дома Ильиной, когда мы уже миновали открытые ворота, сзади кто-то проехал в экипаже. Заключив, что моя затея с тайным и незаметным приездом удалась вполне, я открыл дверку брички и спрыгнул.

Мы остановились посреди двора. Так я прибыл к Вере Андреевне в час, когда последний закатный луч уже позолотил огненные настурции в её саду, оставив их благоухать под высоким, быстро темнеющим лиловым небом.

В окнах первого этажа горел свет. Я по привычке дёрнул дверную ручку, – на этот раз оказалось заперто, и с удовлетворением подумал, что Ильина никого нынче не принимает.

Воспользовавшись верёвочкой звонка, я буквально через полминуты услышал за дверью звуки каблуков. Дверь отворила сама Вера Андреевна, одетая в длинное вечернее бархатное платье амарантовых тонов.

– Энни! – радостно воскликнула она, выскакивая мне навстречу. – Как хорошо, что Вы меня не бросили.

– Добрый вечер, дорогая Вера Андреевна, – сказал я, и мы обнялись. – Надеюсь, я не нарушил Вашего уединения.

– Да, входите же, – продолжала Ильина. – Я всегда сердечно Вам рада, а особенно в такую трудную минуту. Знаете, как отрадно видеть милые лица в это время.

Хотя уже с первых её слов ощущалось напряжение, последнюю фразу хозяйка вовсе произнесла так, словно бы не сомневалась в моей осведомлённости о каких-то мрачных событиях, и, более того, будто считала, что события эти и явились поводом моего приезда.

– Прошу великодушно простить мою уездную отсталость, – сказал я, переступая порог, – но, что случилось? И всё ли с Вами в порядке?

– Как же, Энни, мой милый, – всплеснула руками Вера Андреевна, – восьмого дня как французы… Война началась!

Её слова полосонули как ледяная сталь остро заточенной бритвы, и, хотя я, как и многие, уже давно считал вторжение неотвратимым, это известие заставило меня внутренне содрогнуться. В ту минуту я подумал, прежде всего, о ближайших родственниках – матушке с батюшкой, чьё имение стояло много западнее. Я лихорадочно оценил время, необходимое наполеоновцам, чтобы добраться до тех мест на марше, и пуще смерти мне показалась навязчивая, почти болезненная мысль, будто ехал я в Москву, а почти за самыми моими плечами наступала французская орда. Этот страх я сразу постарался поймать на явном противоречии здравой логике и отогнать прочь.

– Входите же, – продолжала Ильина, видимо, желая вывести меня из оцепенения.

– Да-да, – опомнился я и принялся расстёгивать френч.

– Ох, Энни, Энни, – суетилась хозяйка, – как же тревожно. Ну, да Вы проходите. Дайте, я Вас хоть накормлю с дороги.

– Благодарю Вас, Вера Андреевна, – отозвался я. – Нет аппетита. Окажите только любезность распорядиться насчёт чаю.

– Самовар уж на столе! – воскликнула Ильина, жестом приглашая меня проследовать в гостиную. – Прошу Вас, Вам все будут рады не меньше моего.

Я слегка напрягся, поняв, что гости у Веры Андреевны всё же водятся, однако, входя в освещённые мягким светом стенных канделябров покои, ожидал застать какое-нибудь официальное лицо за дежурной кружечкой лечебного отвара под кизиловое варенье. Сама обстановка и тревожные вести, пришедшие с западной границы империи, не предполагали почвы для раутов. По крайней мере, за Ильиной никогда не водилось любви к весельям посреди бушующей беды.

Однако, когда я, быстро миновав коридор, вошёл в гостиную, передо мной предстало нечто такое, что мигом пробудило во мне прежние страхи. Лишь неимоверное, жуткое усилие, предпринятое над собой, не позволило мне тотчас же броситься прочь.

– А на ловца и зверь бежит! – заорал Ржевский, поднимаясь из-за стола. – Антоша, твою-то мать! Не поверишь, только что о тебе говорили. Пламенно рад видеть!

Вместо рукопожатия он заключил меня в крепкие объятия.

– Добрый… добрый вечер, поручик, – едва опомнившись, ответил я. – Взаимно рад нашей встрече.

Я чувствовал, как на меня новой волной наваливается позор зимнего кутежа.

– Ты, главное, пропал куда-то, – не унимался Ржевский. – Но я, брат, так тебе скажу: верил, что ты вернёшься, когда черёд придёт. Вот и Владимиру прямо сейчас твердил… Так же?! Я ж говорил, бравый молодец Антон Алексеич! Человечище!

Тут я, доселе стыдливо не поднимавший головы, посмотрел за плечи Ржевскому и увидел второго позднего гостя Веры Андреевны.

– Добрый вечер, Антон Алексеевич, – сказал он, встретившись со мной взглядом, затем быстро, но без спешки поднялся мне навстречу и протянул руку.

Одетый в старомодный тёмно-зелёный сюртук, отороченный синей маркизетовой тканью, своим спокойным волевым лицом и ясными серыми глазами он производил впечатление аристократа старых образцов воспитания. В ту же минуту я вспомнил, где его видел. Не оставалось ни тени сомнения, что передо мной стоял ещё один персонаж той страшной снежной ночи – любезно раскланявшийся господин, следующий по части гардероба давним традициям, чьего имени я даже не вспомнил, уподобив его средневековому странствующему идальго. Я по-прежнему не представлял себе, кто это, и, услышав из его уст своё имя, в бессчётный раз ощутил себя неловко.