Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 15)

– Не читать французских газет? – предположил я с улыбкой.

– Тогда два, – заметил Трубецкой. – Ещё то, что у французов повсеместно в ходу карты нашей империи. Аракчеев прав в том, что по частям русскую армию разбить проще, ежели она соединится и придёт в полную готовность дать отпор наступающему противнику. Но семи пядей во лбу не нужно, чтобы такую мысль уразуметь. Государь с год назад со всем благородством и честью заметил французскому послу, что, в случае экспансии, при нужде отступлением готов принять и заслужить прозвище Камчатского, но не просить позорного мира. Сказано красиво, чего уж, но только теперь, когда Буонапарте шагает по России, нужно точно знать, на какой рубеж надлежит отводить войска. И здесь, боюсь, ни Аракчеев, ни даже государь не осознают, насколько глубоко следует двинуться, и как долго избегать крупного дела, чтобы сохранить армию. Идеи Барклая непопулярны. В войсках тоже сложно объяснить, что надлежит идти за сотни вёрст в тыл. Но, как это ни странно, именно такой ход Буонапарте ждёт меньше всего, и в этом кроется ключ к нашей виктории. У Аракчеева нашлось много сторонников. Кто-то даже начал хлопать, хотя, если уж по чести, то талант государственного руководителя, скорее, в том, чтобы не раскритиковать очевидные ошибки, а изначально обставить всё так, чтобы решить проблему с наименьшими потерями. Я думаю, что, раз уж войны избежать не удалось, господам, вроде Аракчеева, надлежит отойти на второй план и предоставить волю и полномочия тем, кто эту войну способен выиграть.

– Ох, Володенька, – всплеснула руками Ильина, – так Вы бы с Аракчеевым поговорили. Вы же такой благоразумный, убедили бы.

– Я, Вера Андреевна, – снова улыбнулся Трубецкой, – имел честь деликатно указывать на некоторые просчёты и неправильные, по моему скромному мнению, допущения. Мне на это сказали, уж простите, что за столом цитирую, но не могу перефразировать, что меня смешают с дерьмом. На это я заметил, что господину графу придётся подождать, так как французский император, похоже, не посвящён в его планы и не намерен медлить со вторжением, а на войне плести интриги и сводить личные счёты не только не разумно, но даже преступно. В общем, в сложившейся обстановке, поскольку государь не пойдёт наперекор своим любимцам, нужно выиграть время, одномоментно совершив действия, угодные большинству, и, также, сколько возможно, развязать руки Барклаю, пока он остаётся главнокомандующим. А потом сама обстановка будет подталкивать окружение государя к верным решениям. Скажем, не будет никаких самоубийственных контратак под Минском, если армия сможет соединиться восточнее Смоленска. Это уже и сейчас почти очевидно. Так родился большой план.

– Ах, Володя, – всплеснула руками Ильина, – план всё-таки есть! Ну, так головы светлейшие, я и не сомневалась.

– План этот родился несколько месяцев назад, – пояснил Трубецкой. – Но только после Совета, имея ещё тайное совещание, все причастные к его принятию лица определились с деталями и постановили начать действовать. Вам, Вера Андреевна, и, Антон Алексеевич, может, известна персона одного хорошего друга и соратника нас с Дмитрием, – полковника Александра Иваныча Чернышёва.

Я пожал плечами.

– Слышала, безусловно, – сказала Ильина, – но лично незнакома.

– Александр Иваныч, – продолжал Трубецкой, – до недавнего времени пребывал в Париже с дипломатической миссией. Блестяще справившись со своими истинными обязанностями, он передал в Петербург ценнейшие сведения и о планах Буонапарте, и о тех ресурсах, посредством которых он эти планы намерен реализовывать. Наверное, главными идеологами наших намерений следует назвать самого Чернышёва и ещё Барклая, который нам, как я уже сказал, покровительствует, но главное сейчас не это, а то, что с совещания Чернышёв вышел с полным одобрением плана без аракчеевских поправок, то есть с высочайшим поручением собрать несколько летучих отрядов и двинуться с ними к западным рубежам. Главная задача отрядов состоит в создании плацдарма сопротивления Наполеону там, куда ещё несколько месяцев не сможет достать регулярная армия. Помимо очевидных сложностей, у нас будет много союзников: казаки, солдаты, отставшие от отступающих частей, даже крестьяне, которые воспротивятся французскому владычеству. Если вдуматься, это огромная сила, способная не просто подпалить хвост Буонапарте, а устроить самый настоящий большой пожар. Из каждого отряда может вырасти целая партизанская армия. Представьте себе, каких успехов можно добиться, не просто пакостничая в тылу, а ещё и координируя свои действия с войсками. И, если для любой армии великой удачей является выход в тыл к противнику, и стоит это, как правило, огромных боевых и тактических заслуг, то нам такая диспозиция, если позволите, сама ложится в руки. Не знаю, сколько точно решено создать отрядов, но Вашему покорному слуге поручено возглавить один из них. Разумеется, ещё до высочайшего соизволения я позаботился о составе отряда, который поведу. Уверен, то же самое сделали и те, кому, кроме меня, Чернышёв поручил командование. Полковник поставил только одно условие – в отряде не должно быть больше двадцати пяти персон. После совещания я скакал верхом во весь опор в Москву, практически не отдыхая, но только меняя коней. Здесь я встретился со Ржевским. Поручик оказал мне честь, подтвердив имеющуюся ранее договорённость, и вступил в отряд, который поведу я. И, когда мне думалось, что партия наша укомплектована в составе двадцати четырёх, Дмитрий Иваныч предложил пригласить присоединиться к нам двадцать пятому.

Сидевший уже долго молча Ржевский вдруг посмотрел, сощурив глаза, прямо на меня. Трубецкой отставил свою пустую чашку в сторону и сложил кисти рук на столе пирамидой.

– Уважаемый Антон Алексеевич, – обратился ко мне князь, – с Вашего позволения, предлагаю Вам присоединиться к нашей партии, следовать завтра на итоговый Совет к Чернышёву, а оттуда незамедлительно отбыть на войну.

От удивления я выронил из рук кусочек сахара, который всё это время перебирал пальцами.

– Прошу меня извинить, – сказал Трубецкой, – моё предложение, скорее всего, звучит внезапно, и может показаться дерзким, но смею Вас заверить, что я ничего от Вас не утаил и рассказал то, что знаю. Если завтра Вы поедете с нами к Чернышёву в Останкино, то все вместе мы узнаем прочие детали. Их я слышать до настоящего времени не мог, да, и, полагаю, никому, кроме самого полковника, они неизвестны. Кроме того, Александр Иваныч после моего отъезда из Петербурга наверняка имел беседу и с государем, и с высшим воинским командованием. Так что доподлинно все точки будут расставлены завтра.

Кажется, я, помимо прочего, ещё и закашлялся.

– Понимаю, Антон Алексеевич, – продолжал князь, – вряд ли мы можем говорить о каком-либо опыте применения нечто подобного в ходе других военных кампаний, однако, опять же, позвольте Вас заверить, что и с формальной точки зрения я не предлагаю ничего запрещённого. Наездничество, коим, по своей правовой природе, является наше занятие, никогда государем не возбранялось, но, пуще того, во все времена в России поддерживалось и поощрялось…

– Да, какое наездничество! – опомнилась Вера Андреевна, – Володенька! Дима! Что же Вы! Он мальчик совсем, не воевал никогда, и не его это дело. Есть двадцать четыре человечка у Вас, и полно. Благословляю и желаю удачи, скучать по Вам буду сильно, но Энни…

Наверное, очередное постыдное заступничество хозяйки вернуло мне дар речи.

– Простите, князь, – собираясь с мыслями, сказал я, – но Вы, кажется, не вполне меня поняли. Дело в том, что я едва ли могу оказаться полезным цели Вашего, без сомнения, благородного и даже героического предприятия.

– Действительно, не вполне понимаю, – ответил Трубецкой. – Простите…

– Я поясню, – сказал я. – Конечно, пару раз в жизни мне доводилось держать в руках оружие, а ещё чуть меньше стрелять из него… Не в людей, разумеется… Но, боюсь, отсутствие у меня пресловутого военного опыта превратит мою скромную персону в большую обузу для Вас и Вашего отряда. Хотя, безусловно, я очень благодарен Вам за предложение, считаю его огромнейшей честью, конечно, незаслуженной…

В этот момент я покосился в сторону и поймал взгляд Ржевского. Тот молча смотрел мне в глаза совершенно по-детски, с тем, наверное, чувством, с каким ребёнок просит взрослых отпустить с ним погулять его удалого друга, такого же озорного мальчугана, без которого дворовые игры вовсе не милы сердцу.

Наверное, я не закончил фразы, и инициативу поспешно перехватила Ильина.

– Правильно, – говорила она, поглаживая меня по плечу, – правильно, Энни, а господа сами разберутся. Ну, Володенька, Дима, чаю не изволите ещё? Самовар остывает.

– Большое спасибо, – сказал Трубецкой. – Антон Алексеевич, Вера Андреевна, простите мне мою настойчивость. Но, прежде чем Вы окончательно откажетесь, позвольте заверить Вас, что никакого особенного опыта и ратных подвигов от Вас я не требую, приглашаю лишь как достойного и благородного человека. Дмитрий Иваныч просил за друга, когда говорил о Вас. И я, право слово, не ожидал…

– Просил? – удивился я.

– Если позволите, – сказал Трубецкой, переглянувшись со Ржевским, – Дмитрий Иваныч весьма деликатно, но убедительно перечислил Ваши благодетели, которые рекомендуют Вас очень ценным участником предприятия. Я, правда, буду крайне рад, если Вы окажете мне честь и согласитесь.