Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 17)

– Что-то слышала, – сказала Ильина, откладывая томик в сторону.

– Я сейчас уже точно не помню всех деталей, – сказал я, – но в тамошних легендах и сказаниях именно после этих событий появился великий король Артур, бравый рыцарь Ланцелот, однорукий герой Кай и другие.

– По-моему, – возразила Ильина, – вполне себе загадочно и мистически.

– Почему же? – сказал я. – Мне кажется, наоборот, всё яснее некуда. Имена сами подают ключи к сути вещей и лиц. Артур – несомненно, Арторий, тут совсем очевидно. Ланцелот? Так, кажется, в легионе Артория самого опытного центуриона звали Луцием Ортом. Римская речь наверняка представлялась аборигенам тарабарщиной, и они немного переиначили. А, что до упомянутого мной Кая, то замените первую букву на созвучную ей звонкую, и получите вполне себе римлянина по имени Гай.

– Никогда бы не подумала на этот счёт, – сказала Ильина.

– А в русском эпосе всё совсем не так, – продолжал я, пошагивая вдоль комнаты. – Если с богатырями и драконоподобными чудовищами как-то можно ещё систематизировать, то, как быть со всем остальным? Какие-то непонятные герои из народа, дураки, совершающие подвиги и прыгающие по сословной лестнице. Что это? А ещё выражение – «при царе Горохе». Это ещё кто, и, когда он правил?

– Быть может, дело в том, – предположила Ильина, – что писалось всё в разные времена, и каждый норовил вставить что-то из своей эпохи, не очень-то задумываясь о логических связках.

– Может и так, – сказал я. – Однако же, если предположить иное, то получится просто инфернальная картина. В стране, где лет пятьсот правит царь по имени Горох или вовсе нет никакого царя, а есть только языческий культ поклонения стручковым растениям, в почёте богатырская удаль. В обиходе есть только одна твёрдая валюта – «царство», и все расчёты ведутся либо царством, либо полцарством, в зависимости от сложности обязательств, за которые причитается оплата. Общество выстроено на основе жёсткой иерархии, практически по древнеиндийской варновой системе, однако это не мешает самородкам из мещан совершать невозможные поступки и влюблять в себя благородных девиц. А, поскольку, как Вы заметили минутой ранее, писаны эти истории в разные времена, то, похоже, в этой стране, ко всему прочему, периодически наступают эпохи, когда все эти чудесные события и вправду могут произойти. И знаете, Вера Андреевна, быть может, и мне выпадет шанс пройти по лезвию ножа, как какому-нибудь персонажу сказки – дурачку или, возможно, принцу. Я, кстати, вполне подхожу под такую роль – нет у меня ни доблести, ни ратного мастерства, ни великого ума.

– Знаете, Энни, – вдруг необычайно спокойным и серьёзным тоном произнесла Ильина, – каково это проводить в тёмную безвестность человека, о котором я заботилась столько лет, когда он был совсем юн и неопытен и, перед родителями которого у меня непререкаемые моральные обязательства?

– Понимаю, Вера Андреевна, – сказал я, – но, стоит ли теперь терзать себя морализмом? Не прошло ли десяти лет с момента, когда я вышел из-под Вашей опеки? Вы сделали для меня, и без того, слишком много.

– О, да, Энни, – сказала хозяйка, – Я прекрасно понимаю, что Вы не тот мальчик, что раньше. Вы обучились, возмужали, давно выпорхнули во взрослую жизнь. И я Вас мысленно отпустила уже также давно. Но как-то сложно это всё принять, когда Вы рядом. Я чувствую себя ответственной за Ваши неудачи.

– Милая Вера Андреевна, – сказал я, – трудно мне уезжать, не скрою. Но ещё труднее покидать Вас с тяжёлым сердцем. Поймите меня, прошу. Отправляюсь в путь без родительского благословления, так и с наставницей и покровительницей найти взаимопонимания не сумел.

Ильина подошла ко мне и крепко обняла.

– О, мой дорогой Энни, – сказала она. – Да, я не смею, не смею стать поперёк Вам, как бы этого не хотела. Молвите, хоть, твёрдо решили? Утешьте старушку.

– Да, любезная Вера Андреевна, твёрже некуда.

– Ну, тогда так тому и быть, мой мальчик. Дима с Володенькой люди надёжные, в беде не бросят, но Вы всё равно поберегитесь.

– Это непременно, – сказал я, целуя хозяйке руку.

– Ну, – протянула Ильина, – время позднее. Вам бы выспаться, а то ведь завтра сборы. Во сколько выступаете?

– В четыре пополудни совет в Останкино.

– Ах, дорогу-то помните?

– Там я не был, только слышал. А башня-то издалека в ясную погоду видна. Найду как-нибудь, Вера Андреевна, – заключил я. – Извозчики же не перевелись.

– По Сретенке, и всё к северу, к северу, – сказала Ильина. – Просто всё. Только готовьтесь пару вёрст пешком идти. Лихие там места, в народе говорят, что так и вовсе проклятые. Совсем близко Вас не повезёт никто.

– Мало ли небылиц.

– Но Вы всё-таки поаккуратней и там, так, на всякий случай.

Я поклонился.

Ильина распорядилась насчёт постели, и вскоре я уже лежал на перинах в той самой комнате, в которой полгода назад так мучился похмельем.

Сон упорно не приходил, несмотря на проведённое мной в дороге время. Ночь представлялась таинственной и торжественной, предвещавшей неясные события. В этот момент мне хотелось сделать нечто особенное, подведя черту, быть может, навсегда уходящей от меня прежней жизни. Я зажёг свечи на небольшом столике, скорее декоративном, чем для работы с документами, не взирая на поздний час, спросил у слуг бумаги с письменными принадлежностями и послал за Степаном.

Через некоторое время в дверь моей комнаты постучали, и на пороге появился крепостной с заспанными глазами.

– Вызывали, барин? – осведомился он, переминаясь с ноги на ногу.

– Заходи, друг любезный, – сказал я, улыбаясь и, поднимая глаза от исписанной бумаги.

– Чего изволите? – спросил Степан, зевая во весь рот.

– Да вот, задумал я тебе за верную службу вольную дать. Уже дописываю.

Степан и ухом не повёл, только слегка усмехнулся.

– Спасибо, барин, – сказал он.

– Ты чего же, не рад, что ли? – удивлённо спросил я.

– Да, как-то непривычно, – мялся кучер. – И вольную-то на хлеб не намажешь и от дождя ею не укроешься.

– Ну, как же! – воскликнул я. – Даже как-то обидно. Ты, что же, не понимаешь что ли? Будешь сейчас свободным человеком, как я!

– Оно-то спасибо, барин, – сказал Степан, – только можно я ещё хоть годок у Вас крепостным побуду. Вдруг чего переменится. Тут и война… На дворе рассказали. А у меня ни дома, ни имущества, ни работы.

– Ты на этот счёт даже не волнуйся, – заверил я крепостного. – Мне тут завтра уехать нужно, не знаю, на сколько. Так, ты отдохни немного, бери мою бричку и езжай в уезд. Родителям объяснишь, что отбыл я на войну по зову сердца и чести. Батюшке грамоту покажешь, какую я тебе сейчас дам. Он тебя уважает очень. Только ты моим подсоби, если что. И, как раз, у моих родичей тебе и работа найдётся, и супа тарелку всегда нальют, и жить будешь, если хочешь, как раньше.

– Вот за это спасибо! – просиял Степан, – если как раньше, так совсем другое дело.

– А бричку потом себе оставишь! – сказал я. – В грамоте всё укажу. Подарок в честь освобождения. Как раз будет тебе резон её поправить, раз руки никак не доходят.

Степан низко поклонился.

– Ну, что ты шапку ломаешь! – с укоризной сказал я. – Ты теперь мне равен практически, если отбросить сословный аспект. Дописываю уже. Степан… как бишь тебя по отчеству?

– Фомич, вестимо.

– Так-с, Степан Фомич… А фамилия?

– Так, барин, – рассмеялся Степан, – нет никакой фамилии.

– Как это фамилии нет? – удивился я.

– Да, какая уж у меня фамилия. У нас на дворе через одного такие. Может, и была, да только позабыл.

– Непорядок! – воскликнул я. – Фамилия у всех людей быть должна. Сейчас и тебе присвоим. Давай-ка, дружок, в честь события такого знаменательного будешь ты, Степан Фомич, Свободин.

Степан слегка усмехнулся.

– Чего это ты? – снова удивился я. – Неужто фамилия не по нраву?

– Да, нет, барин, – заверил меня Степан. – Только странная, малость. Не жидовская, не?

– Ну-ну-ну, – осадил я кучера. – Ты это брось. Свобода, она никакой нации не имеет, она всем дана в одном обличии. Так что, попомни, Степан Фомич, сей час, когда вкусил свободы вкус пьянящий.

С этими словами я кончил писать и, поднявшись, вручил Степану вольную, крепко пожав руку.

Кучер ушёл, сон всё не приходил, и в некое подобие дрёмы я провалился только под самое утро, когда в небе за окном показались рассветные отблески.

Поднялся я к двенадцати часам, разбитый и уставший. Верный, исполнительный Степан, как я выяснил, уже отбыл в уезд. Узнав о моём жесте, Вера Андреевна, выдала ему немного денег и под завязку снарядила припасами. Я насытился поздним завтраком, сложил вещи и, кратко простившись, дабы не бередить вчерашних ран себе и хозяйке, вышел вон.

Я не стал останавливать извозчика сразу.

– Быть может, – думал я, – мне в последний раз в жизни довелось гулять по Москве. И я шёл вниз по Мясницкой, вдыхая ароматы садов, пытаясь насладиться каждым мгновением пребывания в милых сердцу местах. Дойдя до перекрёстка, я свернул на Сретенский бульвар, и практически сразу мне подвернулась повозка, запряжённая вороными.

– До Останкино, а там, где высадишь, – сказал я, памятуя о недоброй славе тех мест, о которой мне давеча говорила Ильина.

Мы проехали практически всю Сретенку, миновав множество особняков, трактиров и торговых лавок. За самим монастырём нам открылась новенькая брусчатка, мы никуда не сворачивали и, вскоре лошадки вынесли нас на длинный тракт, в конце которого маячил тёмный стержень зловещей башни петровского сподвижника Джейкоба Брюса.