Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 11)
Из забытья меня вывел далёкий шум. Он постепенно приблизился и, став невыносимым, заставил меня пробудиться. Раскрыв глаза, я обнаружил себя лежащим в уличной одежде на перинном лежаке хорошо знакомой мне комнаты Веры Андреевны.
В первые секунды мне показалось, что я тяжелейше болен. Немного одумавшись, я понял, что таковыми оказались последствия бурно проведённой ночи. Сил не хватало даже для совершенно незначительных движений, мучительно болела шея, ныла застуженная поясница, ужасно кололо пересохшее горло. Внутри меня будто клокотало прокисшее варево – дико тошнило, ныла печень. Вдобавок, буквально выкручивало суставы, особенно, в кистях рук, и совершенно невыносимо болела голова. Я лежал на спине, все части моего больного тела безнадёжно затекли, но попытка повернуться набок привела к новой волне боли. Я беззвучно застонал.
Между тем, разбудивший меня шум оказался разговором в гостиной. Я узнал голос Веры Андреевны. Она громко бранилась, и я пожелал провалиться на месте, поняв, с кем она стоит внизу.
– Не пущу и всё! – кричала она. – Сколько тебе говорить можно! Проваливай! По-хорошему, Ржевский, убирайся, и не приходи больше!
– Вера Андреевна, – защищался поручик. – Виноват. Но, хоть на минуту. О здоровье справлюсь, да парой слов перекинусь.
– Ты что, уже допился до того, что родной язык перестал понимать? – не унималась Ильина. – Довёл моего бедного мальчика, споил, развратить хотел!
– Вера Андреевна, – пытался вставить мой вчерашний спутник, – в миллионный раз простите великодушно, но всё не так. Мы аккуратно, как Вы напутствовали…
– Аккуратно? Да ты совсем обнаглел! Бедный мой Энни… Под утро привезли чуть живого… Я глаз не сомкнула, ждала, а потом возле постели дежурила, плохого боялась! Ах, Ржевский, зла не хватает. Рожу твою вечно пьяную видеть не могу!
– Ну, Вера Андреевна! Хотите, на колени встану? И я заглажу! Непременно заглажу! Вот увидите!
– Что ты там загладишь! Молчи, окаянный! Ах, мой Энни… Нет, Ржевский, ты мне всё-таки скажи, скажи, мерзавец, Вы что, ползли? Объясни мне, негодяй, почему у него шуба вся в грязи? Ты где грязь посередь января нашёл?
– Вера Андреевна, голубушка!
– Молчи, треклятый! Ах, бедные родители Энни, что скажут, если узнают! Вот справятся они, как у сына дела, как в Москву съездил, и узнают, неровён час, что он спутался с пьяницей и проходимцем Ржевским! Так, что ли?
– Вера Андреевна, – ответил Ржевский, – Ну, зачем же Вы так круто! Гуляли сильно, не отрицаю. Но с благородством!
– Да, какое благородство! Чтоб тебе пусто было! У них фамилия известная! Вас же пол-Москвы могло видеть! Какой позор!
– Ну, прошу Вас, на минутку!
– Пошёл вон! Я сейчас слугам прикажу поганой метлой тебя гнать! – исступлённо кричала Вера Андреевна. – Уходи и, чтоб на пороге даже не появлялся!
Ржевский ещё раз сбивчиво извинился и, охая, стал удаляться. Я услышал закрывающуюся входную дверь.
Полежав ещё с минуту, я всё же смог подняться на ноги. Подойдя к окну, я выглянул на улицу и едва не закричал от невыносимо яркого света, ударившего по моим воспалённым глазам. С трудом глянув вниз, прямо под окнами я увидел сани. К ним, спиной ко мне, хромая и дёргаясь, направлялся Ржевский. Одетый в потрёпанное зимнее пальто с дыркой на спине, он выглядел жалко. Вдруг интуитивно предугадав события, я с усилием отпрянул от окна, потому что в следующую секунду, как мне показалось, Ржевский бы обернулся.
Вскоре на лестнице послышались шаги. Я вернулся в постель и, притворившись спящим, притих.
В комнату вошла хозяйка. По колебаниям моих век она сразу поняла, что я не сплю.
– Ох, мой дорогой Энни, – сказал она, садясь на край софы. – Как Вы? Очень плохо Вам?
– Вера Андреевна…, – выдавил из себя я и не узнал своего голоса.
– Ах, Энни, Энни, – Вы меня погубите, – качая головой, продолжала Ильина. – Джеймс! Где Вы там с рассолом запропастились!
Я силился заговорить снова, но Ильина жестом попросила меня молчать.
– Это я во всём виновата. Отпустила Вас с этим бретёром! Ведь могла догадаться, что ни к чему хорошему не приведёт. Ах, дура, дура я старая.
В дверях появился слуга. В руках он держал поднос, на котором помещались большой кувшин и кружка.
Я выпил залпом поднесённого рассолу, обливаясь и проливая на ложе. Затем бессильно откинулся на подушку.
– Я больше не буду так, Вера Андреевна, – выговорил я сиплым голосом.
– Да, чего уж, – ответила хозяйка. – Выздоравливайте теперь. А негодяй этот наглости набрался, аж приехал. К Вам рвался. Насилу отвадила.
Я молча смотрел на Ильину, ловя её исполненный истинной жалости и тревоги взгляд. И пуще похмелья меня терзало чувство стыда.
– Отлежусь, посплю ещё чуток, – думал я, – а потом бежать, бежать далеко отсюда. Вернусь, носу из дому казать не буду, и в Москву теперь не ранее, чем через десяток лет осмелюсь явиться. Только отдохну чуток… Ах, как же стыдно!
Помолчав ещё пару минут, я собрался с силами и снова обратился к хозяйке.
– Вера Андреевна, миленькая, Вы только не волнуйтесь… Мы, кажется, вчера были у Сперанского.
– Как! Зачем! В таком виде?! – вскинулась Ильина. – О, мой дорогой…
И она закрыла лицо руками.
Глава 2. Загадки в темноте
Я выглянул в окно. За ним открывались виды, полные свежей зелени. Утро выдалось чуть прохладным. На высокой некошеной траве за постоялым двором в свете поднимающегося солнца переливались капли росы. Безоблачное небо сулило жаркий полдень.
Посмотрев на часы, я обнаружил, что проспал. Пришлось собираться поспешно и неаккуратно. Небритым я вышел из комнаты, рассчитался с хозяином и послал Степана запрягать.
– Как? – удивился хозяин. – Даже завтраку не откушаете?
– Невозможно, – отмахнулся я. – Опаздываю. График, видите ли.
– Ну, так, может с собой? – не отставал хозяин. – Агафья мигом завернёт. Пшёночка, грибочки. Всё свежачком, в горшочках. Откушаете в дороге, так оно и веселее.
Я не смог отказаться. В любом случае, подъесть стоило, поскольку ехать ещё предстояло далеко, а отклоняться от курса в поисках нового пристанища и терять, тем самым, время, не хотелось. Коль будем ехать без задержек, Степан обещал к позднему вечеру доставить меня в Москву.
Подобный скитальцу с кулёчками и узелками, я забрался в бричку и, не раздвигая шторок, приказал своему кучеру трогаться.
Минуло без малого полгода с момента моего поспешного бегства из старой столицы. И, хотя исколотая память не меньше прежнего продолжала терзать меня образами страшного и позорного кутежа, ни единого дня я не провёл без иррационального желания вернуться. Подобно разбойнику, приходящему на место своего злодейства, я хотел снова навестить город, чтобы крепко просить прощения у натерпевшейся от моей инфантильности Веры Андреевны, и, быть может, на счастье убедиться в том, что память обо мне среди случайных знакомых и вовсе посторонних людей той ночи иссякла. В последнее, правда, верилось слабо. По этой причине я пробирался в Москву практически инкогнито – таясь, и, не совершая лишних остановок.
Переставленная после зимы с салазок на колёса бричка выявила массу старых недоделок. Одно из задних колёс ходило восьмёркой, передние почему-то вообще сидели ниже положенного, отчего я всё время ехал с лёгким наклоном вперёд.
Миновав к полудню пару деревень, мы вырулили к тракту, ведущему в Москву с северо-запада. Такой путь мы выбрали не случайно. Отсюда до самого Петровского путевого дворца простирались густые леса с небольшими разрывами, так что все открытые места можно было запросто миновать, легко маневрируя. Мы планировали так ехать вплоть до самой Хотынки, а там уж смотреть по обстановке.
Не посвящённый в мои мысли наверняка счёл бы меня одержимым бредом гонений душевно больным, но я люто боялся едва ли не любого общества. Мне казалось, что каждый норовит узнать меня, и пуще погибели я страшился встречи с кем-нибудь, причастным к моему позору. В страшных снах я видел, что когда-нибудь снова увижу Ржевского, либо ещё кого-то из той злосчастной ночной гулянки. Я крайне стыдился как самого кутежа, так и своего трусливого бегства. Лихой поручик теперь виделся мне некоей персоной, способной простым своим присутствием обличить мои странные поступки. Опекаемый родными и близкими, я с горечью осознал, что, в сущности, не умею жить своим разумением. И бегство от общества человека, который в одну ночь стал мне надёжным товарищем, олицетворяло всю глупость и безответственность моего положения.
Изредка выглядывая из окошка, я всё же успел увидеть, как мы миновали по мосту небольшую речушку, а потом всё больше стали углубляться в лесистую местность.
Перевалило за полдень, когда Степан остановил бричку.
– Барин, – сказал он, стуча в дверку, – привал не изволите? Печёт, и лошадкам бы передохнуть.
– Это можно, – ответил я и выбрался наружу.
Мы стояли на обочине старой, проложенной в бородатые времена, грунтовой дороги, проходящей прямо через лесной угол. Деревья над нами смыкали кроны, преломляя солнечный свет. Лёгкий ветерок едва колыхал листву; из чащи доносилось пение неведомых птиц.
– Сколько времени нужно? – спросил я крепостного.
– Часок, и тронемся дальше, – заверил меня Степан. – Я только лошадок выпрягу, пусть травку пощиплют, походят.
– До ночи-то успеем?
– Обижаешь, барин! Мы с опережением едем.