Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 8)
– Вера Андреевна! – улыбался Ржевский, вытягиваясь и выгибая грудь. – Не извольте сомневаться, Антон Алексеич будет к Вам доставлен невредимым и, что главное, абсолютно довольным.
Ильину, наверное, не слишком устроило такое объяснение, однако она не стала более препятствовать моему уходу, ещё раз попросив меня вернуться пораньше, и замерла в прощальной позе. На все её увещевания я по-прежнему реагировал кивками головы и ещё для верности пару раз вставил «да-да» и «конечно». Говорить хозяйке что-либо длиннее я постыдился, боясь всецело обнаружить своё опьянение.
Сбивчиво попрощавшись с некоторыми оставшимися гостями, мы направились к выходу. Ещё собираясь, я обнаружил, что к нашей компании прибился четвёртый участник. Им оказался человек с виду моих лет, вроде как приехавший в Москву с месяц назад из Рязани. Я упорно не мог запомнить его имени и почему-то окрестил про себя Борисом.
Мы миновали коридор, на ходу неряшливо накинув уличные одежды.
– Прошу Вас, господа, – крикнул шедший впереди Ржевский, а затем распахнул перед нами дверь, за которой открывалась ночь.
С шутками и прибаутками мы вывалились на улицу. Обступавшая Москву косматыми тучами и собиравшаяся начаться ещё днём буря пощадила город. Практически стоял штиль. Снег шёл ровными хлопьями, окутывая улицы опрятным одеянием.
Меж тем, за годы, что не навещал прежнюю столицу, я, и правда, как говорила Ильина, успел позабыть облик ночной Москвы – широкой и манящей. Она теперь пробудилась и расцвела под уютной снеговой дымкой.
Я шёл и дивился переменам, происходившим с городом. Разумеется, в том состоянии я не ограничивался собственным пережитым опытом – мои мысли устремлялись к полузабытым бабушкиным сказкам. Теперь, когда я смотрел на шумные народные гуляния на современных улицах, с трудом верилось, что ещё чуть больше сотни лет до этих дней здесь разделывали туши, сбрасывая отходы в пруд всего-то за полверсты отсюда. Совсем уж не представлялось, что в тёплые дни здесь всё отравлялось смрадными испарениями из отстойников. И, что положивший всему этому конец Пётр кричал, мол, и в Кремле отсель ему спуску от вони нет, и даже макнул лицом в нечистотные воды кого-то из чиновников.
Двинувшись вдоль Мясницкой, мы с головой окунулись в бурлящую кутерьму. Казалось, весь город озаряло светом – во многих окнах пылала иллюминация, исправно светили высокие фонари, блики и лучи отражались от иссиня-белых сугробов, переливаясь изумрудными и авантюриновыми отблесками.
Люди разных возрастов и сословий в великом количестве высыпали на улицы. Вдоль дороги, по которой то и дело сновали извозщические сани, откуда ни возьмись, появились и выстроились в ряды длинные укрытые сукном лотки торгашей под навесами из широко скроенных, похожих на балдахин, тканей, гнущихся под тяжестью навалившего снега. Отовсюду раздавался весёлый женский и детский смех, беззаботные девицы с разукрашенными щеками, одетые в белые меха, плясали под задорные звуки гармошки. За торгашами суетились мужички и бабы в фартуках, надетых поверх пуховых армяков и шубок. На огромных чугунных противнях они выпекали блины, лепёшки и какие-то невиданные угощения. Рядом стояли кадки с закусками. Люди подходили, угощались, хохотали, смотрели на девиц. Огромные бородатые мужики в безразмерных лисьих шубах, вероятно, зажиточные купцы, гуляли с детьми. Задорная ребятня весело резвилась среди сугробов. Их здоровяки-отцы с важным видом о чём-то беседовали, периодически посматривая в сторону отпрысков.
– Никиша, не ешь снег! Выплюнь, выплюнь, – покрикивал один из бородачей. – Что ж ты обоссанный в рот суёшь!
С удивлением я различил доносившиеся из подворотни звуки гуслей. Чудная ночь интриговала и захватывала. Старинный город жил своей жизнью, несмотря на то, что война стояла у порога и уже стучала в его двери. Пьяный и довольный, я смотрел на всех этих краснолицых молодцов, на смеющихся девушек, и в душе моей крепла уверенность в том, что трудности, связанные с Буонапарте, не так уж страшны и не так уж неразрешимы. Да, и сам Буонапарте в моих мыслях тогда чудился кем-то занимающим промежуточную позицию в иерархии лиходеев из русских сказок, будучи примерно равным Соловью-разбойнику, и сильно уступая Змею Горынычу. Многое пережила Россия, многое сгинуло на её веку. Сгинул Соловей, сгинет и новый свистун-корсиканец, сгинут и все эти милые повесы и зеваки, сгинем и мы. И от того абсолютно драгоценной мне показалась идея нашей принадлежности к этому миру шумных улиц, горячих блинчиков под ночным небом, отважных знакомцев и прелестных девушек.
Наша компания растянулась и погрузилась в толпу.
– Вот это жизнь! – сказал я, подойдя ко Ржевскому, – Спасибо Вам, поручик, что вытащили.
– Да уж, Антош, – кивнул Ржевский, улыбаясь и щуря глаза. – Но, то ли ещё будет! Я тут одно местечко знаю… Извозчика бы.
Аркадий Игнатьевич угостился блинами с маслом и икрой, выпил пару бокалов запеканочки и догнал нас. Бориса мы нашли танцующим подле огромной бочки, с которой улицу осыпал бешеными звуками пёстро выряженный дудочник.
На углу Мясницкой и Милютинской мы остановили извозчика.
– В сторону Страстного бульвара, папаш, – крикнул Ржевский, запрыгивая на козлы, а там показывать будем. Только вихрем! Доплатим.
– Как скажешь, барин, – ответил пожилой усатый извозчик, – тут почти прямая дорога есть. Эх, прокачу!
Вчетвером мы залезли в сани, пара гнедых тронулась и под азартные крики Ржевского мы покатили по Москве.
Въехав напрямик в Фуркасовский переулок, мы понеслись по нему рысью. По обе стороны в тускловатом свете мелькали купеческие жилища, а на самой дороге дюжие мужики в надетых набекрень шапках огромными заступами убирали снег. Увидев нас, они бросились врассыпную.
Ржевский настоял на том, чтобы мы срезали путь по известному ему маршруту. Извозчик, слабо споря, согласился свернуть, и через подворотню вырулил в совсем неизвестный квартал, почти лишённый фонарей, с простенькими одноэтажными домами. Приглядевшись в просвет между ними, я понял, что мы скачем, оставляя по левую руку Софийку.
Пролетая пустыри и подворотни на страшной скорости под наш общий галдёж, мы буквально взбудоражили тихий район. Разбуженные хозяева громко бранились, во дворах исступлённо брехали псы, а из какого-то погреба даже закукарекал петух.
По настоянию Ржевского извозчик в одной из подворотен лихо повернул лошадок, мы вылетели на Неглинный проезд и понеслись к северу. Снег, казалось, стал валить сильнее, поручик привставал на козлах, высматривал дорогу и, закрывая лицо от метели, кричал:
– Вот оно! Вот пошло-то, попёрло! Гони, папаш, с вихрем!
В эти минуты Ржевский казался подобным герою древнего мира на боевой колеснице с верным и покорным возницей рядом. Тот, правда, уже успел пожалеть, что связался с нами, но гнал все ещё как надо.
– А теперь на Петровку поворачивай, – вдруг гаркнул поручик, – ещё срежем!
– Помилуй, барин! – взмолился извозчик. – Ведь убьёмся.
– Не бойсь! – вопил Ржевский, – в обиде не оставлю! Ребятушки, не подведу!
Он с силой выхватил вожжи из рук обезумевшего извозчика и принялся править сам.
Каким-то непостижимым образом, лошади миновали стену трёхэтажного казённого дома, вывернули в сторону, сшибли дряхлую изгородь и понеслись на Северо-запад наперерез.
На Петровке, на радость извозчику, мы сбавили ход – ночных торгашей на улице оказалось даже больше, чем на Мясницкой. По-парадному важно мы проехали улицу, раздавая поклоны гулякам в богатых одеждах, толкущимся по обе стороны дороги и уступающим нам путь.
Свернув на Страстной бульвар, Ржевский вернул вожжи пришедшему в себя извозчику.
– Прости, папаш, – сказал он мягко. – Увлёкся.
Мы пересекли Сенную площадь и сошли на другой стороне возле неприметного домика, помещавшегося между особняками приличных размеров. Из окон, прорубленных вровень с землёй, исходило мутное свечение и доносился озорной гам.
Я осмотрелся. Вдалеке сквозь снежную мглу виднелась колокольня Страстного монастыря. В стороне от нас на огромном пустыре толпилась шумная публика. Присмотревшись, я понял, что там залит огромный каток. От наблюдений меня оторвал крик Ржевского.
– Папаш, ну что ж я тебя уговариваю! Дверь устал держать, и холоду напустим! Пошли, угощу… Красиво правишь, заработал! – тараторил он.
– Барин, – не сдавался извозчик. – Так нельзя ж, упрут всё.
– Мы прямо здесь сани с лошадками оставим, а сами возле окна сядем. Я хозяина знаю, он для меня места всегда придерживает.
Объяснение подействовало, и осмелевший извозчик, махнув рукой, шагнул в кабак. Наша компания последовала за ним.
Войдя внутрь, мы мгновенно погрузились в шумную кутерьму, царившую в заведении. Создавалось впечатление, что добрая половина собравшихся отчаянно курила какую-то дрянь с запахом сухих виноградных листьев. Дым особенно клубился в центре помещения; вентиляцию, вероятно, устроить забыли.
Навстречу нам вышел неизвестно как заметивший гостей коренастый мужичок с большой чёрной бородой, он оказался хозяином.
– Господин поручик, для Вас и Ваших друзей как всегда зарезервировано, – сказал он. – Прошу.
Мы проследовали за Ржевским в дальний угол. Там прямо подле окна стоял большой дубовый стол. Поручик на ходу с кем-то поздоровался, а затем уселся на дальний край скамьи.