Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 6)
Мы сами вмиг оборотились
И в чашу смерти жадно впились.
И прахом серым всё пошло,
И солнце чёрное взошло.
Заветы мудрых враз забылись,
И чернотой плоды налились.
В России русский стал чужим,
Паршивым новой моде мним.
Никто не скажет Вам «привет»,
Коль в Вашей жопе перьев нет.
А заграничное «мерси»
Милей простой родной души.
Вчерашний дурень виски пьёт,
Мочу в горшок отхожий льёт.
А бабы сарафан не просят –
Французское всё, стервы, носят!
На брата брат строчит донос,
Помещик херит сенокос,
Трудиться больше силы нет,
Больными полон лазарет.
Вся народившаяся знать –
Подлец, предатель, хитрый тать.
У них на всё один закон:
Ты к деньгам угодишь в полон.
Покуда толст твой кошелёк,
Жене ты лучший муженёк.
Но чуть калитка истощится,
Былая жизнь не воротится.
Вот уж уклад, не возникай,
А не согласен – привыкай.
Такая жизнь в стране, услада!
Прям, жить, и умирать не надо.
Но, глядя на весь этот сброд,
Я не посмел предать свой род.
Так ризу скорби я надел –
Мне чести глас того велел.
И ризу скорбную мою
Ни пред одной блядью не сниму!
Последние слова молодой человек выкрикнул скороговоркой, совсем уж эмоционально и надрывно, будто едва сдерживал слёзы.
Сделав это, он бросил по сторонам несколько затравленных взглядов, – воцарилась неудобная пауза (присутствующие, по-видимому, переваривали дерзкую выходку парня); а затем, более не произнося ни слова, бросился прочь.
В этот самый момент произошло ещё одно событие. В тот миг, когда молодой скандалист ринулся к выходу, в дверном проёме столовой появился новый гость – статный, на вид чуть старше моего, с зардевшимися на морозе щёками, блестящей улыбкой и редкими, почти кошачьими, усами. Вошедший эквилибристически ловко держал в правой руке огромную пузатую бутылку, ещё две оказались заправски размещены подмышкой. Левой рукой гость сжимал неизвестно откуда добытый посреди зимы букет огненно-оранжевых тюльпанов. Философ чудом разминулся с визитёром, едва не опрокинув его ношу.
На секунду улыбка сошла с лица вошедшего. Он проводил хулигана удивлённым взглядом, а затем, снова широко улыбаясь, повернулся к нам.
Я услышал недоброе перешёптывание. В частности, до меня долетело весьма многообещающее: «дьявол» и «бретёр». Вера Андреевна, впрочем, поднялась со своего стула и с милой улыбкой воскликнула:
– Ой, ну нате Вам. Или, как там по-гусарски… Ба!
Вновь прибывший сделал пару шагов вперёд.
– Позвольте поприветствовать Вас, очаровательная, прекрасная и гостеприимная Вера Андреевна! – громко сказал он, а затем, неуловимо меняя тему, заорал. – Сашка, твою-то мать! Ты-то здесь откуда?!
Не понимая, к кому он обращается, гости принялись опасливо переглядываться. Вдруг со своего места вслед за Ильиной поднялся англичанин и шагнул к хозяйке, словно, желая спросить что-то деликатное.
– Ты чего, шельма, на себя нацепил? На выставку собрался? Первый приз задумал ухватить! – продолжал радостно вопить вошедший.
– Простите великодушно, Вера Андреевна, – произнёс английский гость на чистом русском языке без какого-либо акцента.
Ильина ответила негодующим взглядом.
– Бес попутал, – нерешительно добавил англичанин, помолчав долю секунды, а затем столь же резко и проворно, как минутой ранее философ, под всеобщее молчаливое удивление бросился к выходу.
Новый посетитель, чуть смутившись, снова проводил убегающего взглядом. А затем, в своей прежней манере повернулся к хозяйке.
– Так, о чём же я! Здравствуйте, дорогая Вера Андреевна, – орал он. – Позвольте примкнуть к Вашему столу в этот замечательный вечер!
Ильина широко улыбалась.
Гость ловким движением всучил кому-то две бутылки из-под мышки на хранение, а затем, подобравшись к вышедшей ему навстречу хозяйке, опустился на одно колено, протянул ей цветы и поцеловал руку.
– Ох, угодил, угодил, – отозвалась Ильина. – Знаешь ведь, Дима, чем меня порадовать.
– И это ещё не всё, – поднимаясь, продолжал гость. – Настоящий, парижский столетний коньяк!
Он всунул Ильиной поверх цветов пузатую бутылку и, довольно улыбаясь, поклонился.
Хозяйка благодарно приняла дары.
– Друзья! Я неизменно следую одной традиции, – сказала она. – Как Вы, Дима, меня в своё время научили, если дарят напиток, так подарок следует немедленно поместить на стол. Не стесняйтесь! Джеймс, подайте лимону и морозовых яблок тем, кто будет угощаться.
Гость меня определённо заинтересовал – слишком уж неоднозначно публика отреагировала на его появление. Очевидно, подносить даме бутылку смел только очень близкий ей знакомец. По его внешнему виду и манере поведения угадывалось военно-кавалерийское, скорее всего, гусарское происхождение. Драгун не достал бы цветов, а кирасир не принёс бы дорогого коньяку. Ещё я подумал, что для молодого скандалиста-философа случилась удивительно счастливая оказия улизнуть раньше прихода военного гуляки. В Петербурге мне часто доводилось наблюдать, как подобные молодые нигилисты часто становились жертвами опытных питоков, сманивающих их составить им компанию под предлогом задушевной беседы о переустройстве русского государства и общества. Итогом становились совершенно отвратительные сцены, когда молодые люди напивались до свинячьего состояния на потеху публике и, особенно, своим сиюминутным компаньонам-гусарам.
– Дима, – продолжала Ильина, – а садитесь к нам!
– Знаете-с, дорогая Вера Андреевна, – неожиданно вставил Каменский. – Если Ваш гость изволит сесть рядом с нами, то я последую примеру Вашего несостоявшегося английского друга и юноши, изволившего читать непотребщину.
– Да, что Вы? – удивилась хозяйка. – Почему? Что случилось? Не уходите, прошу!
– После того как этот господин нанёс мне публичное оскорбление сапогом в прошлом году, – гордо заявил Каменский, – я не намерен сидеть с ним рядом. Гусь свинье не товарищ! И остаться за одним столом с ним готов лишь из уважения к Вам, Вера Андреевна.