Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 5)

– Ох-ох, не было печали, – покачала головой Ильина. – Что же это будет! Может как-нибудь договорятся?

– Да, было бы с кем говорить, – послышался в ответ подчёркнуто грустный голос. – Наполеон, говорят, фигура вымышленная. Подсунули в Эрфурте нашему государю карлика какого-то, не то из цирка, не то из театра. Чёрненький такой. Говорил складно, чуть царя не убедил. А там на самом деле кукловоды сидят и за ниточки дёргают. И у них всё буквально решено.

– Жидва, стало быть, – послышался бас Сабурова. Он, видимо, отдохнул и вернулся к общению в прежней манере.

– Ах, – всплеснула руками Вера Андреевна. – И всё ж люди уже знают, всё молва доносит. И быль, и небылицы всякие.

– А Вы-то, Антон Алексеич, сами, надеюсь, в эту чепуху не верите? – обратился ко мне доктор.

– Вы о карлике? – улыбнулся я. – Не верю, разумеется. Чего только не расскажут.

– Я просто поражаюсь, насколько гипертрофированные формы может приобрести рядовая чепуха, – сказал Аркадий Игнатьевич, наполняя свой бокал. – Как врач Вам скажу: если продолжать в таком же духе, мы все скоро придём в состояние массовой истерии.

– Аркадий Игнатьевич, – заметил я. – Но ведь опасения, в целом, небезосновательны. Сейчас только дурак не замечает надвигающейся войны. Я бы хотел, чтобы обошлось, как тут Вера Андреевна говорит, но пока что мы, похоже, рискуем в обозримой перспективе оказаться в незавидном положении. Вы не находите?

– Я-то? – отозвался доктор. – Лично я считаю, уважаемый Антон Алексеич, что и Буонапарте в этом самом незавидном положении рискует оказаться. Безусловно, Европу он к ногтю ловко прижал. Но Европа, по сравнению с Россией, как бы точнее выразиться, поболее окультурена. Разумеется, там есть свои традиции, страхи и демоны. Но и демоны эти там тоже окультурены. А в России мсьё Буонапарте ожидает столкновение с необузданной стихией. Истинно Вам говорю.

Между тем, вовсю ангажировали второе блюдо. Я хотел переспросить доктора насчёт демонов, но не успел. Подоспевшие слуги расставили перед нами тарелки с новым угощением, и я решил, что вопрос уже перезрел.

Глянув на второе блюдо, я обнаружил его весьма заманчивым. В тарелках оказалось чудно пахнущее жаркое с горячим гарниром – тушёной капустой, баклажанами, кабачками и помидорами. Выглядело аппетитно и сытно. Ловя момент, Вера Андреевна привстала со своего стула.

– На второе у нас сегодня блюдо портовой кухни, – сказала она. – Скауза. Непритязательно, но очень полезно и вкусно. Подаётся вместе с биттером.

В продолжение её слов перед гостями немедленно расставили кубастые бокалы с тёмным, почти, что чёрного цвета, пивом. Дамам предназначались более изящные кубки на пару глотков; кавалерам же предлагалось пить из посуды, напоминающей небольшие горшочки, к которым приделали ручки. Я взял в руки такой бокал и с удовольствием принялся любоваться желтоватой пенной шапкой, нависающей над запотевшим стеклом.

– М-м-м, – послышалось справа. Очевидно, доктор снял пробу. – Весьма, весьма недурно.

Я также попробовал. Первый глоток оказался великолепен. Терпкий холод освежал, пробуждая новую волну аппетита. Покончив с половиной бокала, я принялся угощаться мясом с овощами. Всё оказалось удивительно вкусным. Вмиг расправившись с содержимым тарелки, я спросил у полового ещё пива, прихватил с закусочного блюда пару скибок жирной ветчины и остался абсолютно доволен.

Мы обменялись с доктором ещё парой ни к чему не обязывающих мнений, и я также послушал остальных. Темы разговоров разнились, но, так или иначе, всё равно отсылали к политике и нависшей над всеми угрозой с Запада.

Я также обратил внимание, как Вера Андреевна буквально каждую минуту поворачивалась к своему гостю из Англии и, активно жестикулируя, что-то поясняла ему, очевидно, переводила. Тот, в свою очередь, неизменно механистически либо утвердительно кивал, надувая щеки, либо щурил глаза и пожимал плечами.

– И на всё своё мнение у собаки, – послышался голос слева от меня.

Я покосился в сторону и понял, что молодой человек, сидящий рядом, тоже обратил внимание на иностранного визитёра.

– Жрёт, троглодит, в три горла, – продолжал он, говоря словно бы сам с собой, но нарочито отчётливо, будто желая оказаться услышанным. – Не согласиться, так мы вот они со своим мнением; а уж если и согласиться, так с гордостью и соизволеньем!

Молодой человек сам при этом почти не притронулся к еде, довольствовавшись, разве что, парой канапе, но пил, при этом, весьма исправно, и только водку.

Через час, когда за интеллигентной беседой мы с доктором откушали ещё по три бокала пива, а остальные присутствующие также, в целом, насытились и немного осоловели, Вера Андреевна поднялась со своего места.

– Хоть и говорят, что сытое брюхо туго к художествам, – сказала она, – я бы хотела, чтобы наш вечер не терял поэтической составляющей. Не будьте строги ко мне, но мы все живём в непростое время, когда чрезвычайно важным становится сознание своих достоинств и благодетелей. За них держась, только и можно выйти из тёмных дней. Но так уж повелось, что не всегда это удаётся. Ещё раз извините, что прерываю Ваши беседы.

Хозяйка задвинула стул и облокотилась на него руками. Её лицо приняло выражение тревожного ожидания. Она словно всматривалась куда-то вдаль. Когда гости, приготовившись слушать, притихли, Ильина глубоко вздохнула и принялась декламировать.

We’re staying at the foothills

In mystic wooded realm.

The land of smiles and clean rills

Consigns us to the dream.

Awaked by the west wind,

Deceived by cunning foe,

We’re waiting for the day’s grind –

The chance to call for Law.

But high rules have changed now,

The justice kept «swan song»,

A hunter took his death bow…

Alas we slept too long

No rest, no quiet in pleasure,

No life beneath the wall.

Our wishes are the treasure –

Salvation to us all.

We’re staying at the foothills

In mystic wooded realm.

For listen to the deep wills

And float with the stream.

Закончив, Ильина закрыла глаза и склонила голову под прозвучавшие аплодисменты и слова одобрения. Затем присела обратно и что-то чувственно, чуть ли не со слезами на глазах, сказала англичанину, приложив ладонь к груди.

Стихотворение произвело хорошее впечатление. Даже Сабуров, казалось, стал сопеть тише, чем он это делал обычно, словно пытаясь уловить строки, произносимые Верой Андреевной. Каменский разразился словами похвалы с видом эксперта. Я рассмеялся, – уж что-что, а поэзия, по моему скромному мнению, оставалась далека от него, а он от неё.

Оставалось непонятным только, чьи стихи декламировала хозяйка. Раньше в таких случаях она неизменно называла автора, теперь же всё походило на её собственное творчество, хоть я и не помнил, чтобы за Ильиной когда-либо водилась страсть к сочинительству.

– Замечательно, Вера Андреевна, – звучали реплики. – А теперь неплохо бы ещё разок послушать.

– Спасибо, милые, – отозвалась Ильина. – Но давайте в другой раз, расчувствовалась немного, за Отечество тревожно.

Подали чай с эклерами, и неспешно началась традиционно самая длинная часть ужина.

– Господа и дамы, – через некоторое время раздался вызывающий тенорок. – А позвольте и мне поддержать поэтическую нотку.

Молодой человек, сидящий рядом со мной, опрокинул дежурную для него рюмку водки, встал со своего места и направился ко входу в столовую, словно хотел занять такое место, откуда бы его все видели.

– Вы, Вера Андреевна, – продолжал он, – тут о пробуждении ото сна поведать нам изволили…

Присутствующие перешёптывались и нервно ёрзали на стульях, но прервать философа никто не решился.

– Так вот, я тут на ходу набросал кое что, – сказал молодой человек, доставая из внутреннего кармана пиджака свёрнутый пополам, испещрённый записями тетрадный лист. – Прямо в продолжение к сказанному, честно, от души. О, боги! Как же противно!

Мне оказался знаком этот стиль. В Петербурге такие люди частенько выступали с обличительными, написанными нарочито небрежно, стихами. Они играли с рифмой и размером, словно сами законы стихосложения представлялись им обременительными. Строки у них выходили, как правило, смелые, но диссонировали изрядно, и я подумал, что без небольшого скандала вечер не обойдётся.

– Много времени я у Вас не займу, – заключил молодой человек, принимая волевую позу. Он выгнул колесом тощую грудь, широко расставил ноги и, сдвинув брови, продекламировал высоким отчаянным голоском.

Мы очень долго шли во тьме,

Как будто тени в странном сне.

Рассвета луч нас всех будил.

Надежду новый день сулил.

Но утро жизни обернулось

Пустой вуалью – тьма вернулась,

И сквозь роскошеств дивных злат

Разнёсся душный, гиблый смрад.