Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 4)

– Дэвид Юм, – гласила надпись подле холста.

– Надо же, как я отстал от жизни, – подумал я, переходя к следующему портрету.

Увиденное немного удивило меня – посреди написанной спешными тёмно-коричневыми мазками комнаты стоял некий джентльмен в наполовину расстёгнутом старомодном чёрном костюме и белых перчатках. Удивляло, разумеется, не это, а абсолютно непостижимое выражение лица господина. Заключённые между щедро отпущенными бакенбардами большие глаза, налитые кровью, массивный нос, искривлённый в более походящей на оскал улыбке рот с торчащими из уголков тёмно-жёлтыми зубами, – всё это несло явственный отпечаток нечеловеческой, совершенно необузданной, звериной природы. И снова изображённый на холсте оказался мне неизвестен. Никакого Джона Стивенсона я не знал, совершенно не представляя, кто он, и, чем прославился.

Поскольку мне не вспомнилась здесь ни одна из увиденных картин, я сделал вывод, что Ильина обзавелась ими в последние несколько лет. Так или иначе, но эти портреты, особенно последний, более подходили холодным каменным коридорам замка, чем московскому дому, в котором, среди прочих, веселятся и делятся забавными бессмыслицами краснощёкие повесы. Впрочем, это обстоятельство никого из присутствующих, похоже, не смущало; я ещё подумал, что, возможно, таковыми оказались новомодные и потому совершенно неизвестные мне тенденции оформления обеденных комнат в Англии.

От изучения столовой живописи меня отвлёк звучный голос хозяйки.

– Ну, вот и всё, мои дорогие, прошу к столу, суп стынет, – объявила она, садясь в центре на противоположной от меня стороне.

Рядом с Ильиной разместились Каменский (к моему неудовольствию, он, как правило, оставлял за собой право вести вечер, определяя направленность и характер тостов) и незнакомый иностранец – какой-то англичанин лет тридцати пяти в мятом сером костюме без бабочки, без банта, но с вязаным шейным шарфом. По ходу вечера он периодически появлялся подле хозяйки. Вера Андреевна охотно обхаживала и угощала географически милого гостя, а тот надувал щёки, пил бренди, закусывая канапе, и вяло поддерживал беседу. До меня долетали общие фразы с неизменными «So… well». Казалось, будто бы он так начинает абсолютно любое предложение.

Мои недавние собеседники сначала позвали меня сесть в их кругу, я вроде бы пошёл к ним, но потом замешкался, попутно упустил пару хороших мест и в итоге оказался оттеснён к краю неподалёку от выхода в гостиную.

– Что ж, и то неплохо, – подумал я. – По крайней мере, смогу улизнуть из-за стола без лишних объяснений, если станет скучно.

По привычке я поздоровался с соседями. Справа от меня оказался доброжелательный и вежливый господин в пенсне, представившийся доктором Аркадием Игнатьевичем. Слева – длинноволосый юноша, неразговорчивый и неприветливый, с холодным истощённым лицом. Услышав моё приветствие, он воровато покосился на меня, буркнул что-то неразборчивое и уставился в тарелку. Тут я вспомнил его. Этого парня мне доводилось встречать ещё в Петербурге. По моим прикидкам, сейчас ему явно исполнилось поболее двадцати пяти, но выглядел он как пятнадцатилетний мальчик. Фамилия его упорно не вспоминалась, – не то Силкин, не то Вилкин. Прослыв в столице философом, он, в сущности, принадлежал к когорте молодых людей с критическим умом, но инфантильным характером. Такие, как он, могли часами вести разговоры о социальной справедливости и обустройстве общества; а ещё спорить, выдвигая тысячи аргументов после своей же фразы «Более мне с Вами говорить не о чем, увольте, милейший».

Рассматривая гостей напротив, я снова обнаружил несколько знакомых лиц. Прямо передо мной по ту сторону стола расположились двое представителей небезызвестной в Москве семьи Жевлюхиных – отец и сын. Мне много рассказывали об их легендарном пращуре – Прохоре, носившем «гордое» прозвище Володой. Будучи родом из низших слоёв, он внезапно добился милости Петра и даже участвовал в его Всепьянейших соборах одним из самых разгульных и отвязных мужиков. Легенды ходили также о его невероятной, почти, что былинной силе, передающейся по прямой мужской линии. Говаривали, что сам Прохор, на потеху ошалевшему от пьянки царя, умертвлял десятками, заливая выпивку в глотки слабеющих несчастных сквозь разомкнутые его железной рукой, дрожащие в конвульсивном порыве челюсти. Внешний же вид потомков Володоя, пришедших в гости к Ильиной, наиболее точно следовало бы назвать закормленной свирепостью. Хотя их лица на вечере источали спокойствие, налицо имелась и его цена – неровные, порванные бакены и перекошенные набок крупные носы. Располагая завидным для многих достатком, Жевлюхины не скрывали своих длинных сальных волос париками, и, я готов биться о заклад, что пару раз за вечер Жевлюхин-отец неуловимым движением вытирал испачканные руки о свою непотребную шевелюру.

Подали первое блюдо. Пока Ильина под общее одобрение перечисляла входившие в него ингредиенты, я не удержался и снял пробу. Горячая наваристая похлёбка пришлась как нельзя кстати. Среди большого количества пряной зелени и водорослей я различил мясистые мидии красноватого цвета и креветки. Судя по цвету и вкусу, морские деликатесы вымачивались в рассоле или вовсе консервировались.

Пока я утолял первый голод, послышался тост. Подняв взгляд, я увидел вставшего со своего места Каменского с виски в руке. Он держал бокал так, что на окружающих смотрел широченный золотой перстень на среднем пальце.

– Господа, – начал он. – Я попрошу минуту внимания.

Ильина раздавала направо и налево гостеприимные улыбки и жестами предлагала всем плеснуть себе выпивки.

– Я возьму на себя смелость и позволю себе обратиться к Вам со вступительным застольным словом, – продолжал Каменский. – Да простите мне мою дерзость, но я чрезвычайно люблю и ценю традиции этого дома, а в последние годы наша дорогая и обожаемая хозяйка доверяла эту почесть именно мне.

– Всё как всегда, – подумал я и приготовился слушать исполненную бессмысленной лести речь.

– Предлагаю выпить за двух человек, – произнёс тем временем тостующий. – Этой речью я хотел бы отметить очень дорогих и уважаемых, да, что там, любимых мною людей. Как Вы привыкли, в доме Веры Андреевны всегда всего в достатке, закуски восхитительны, напитки изумительны. И, между прочим, доставлены из самой Англии. Так давайте выпьем за тех самым двух человек, единственных в Европе и России, кто регулярно успешно преодолевает континентальную блокаду – за государя Алексан Палыча и обворожительную, удивительную Веру Андреевну Ильину! Ура! Пьём!

Раздались аплодисменты и под всеобщее одобрение гости выпили. Я, привстав, стукнулся бокалом с Аркадием Игнатьевичем и кое с кем напротив. Мой сосед слева и виду не подал, когда раздался звон посуды, – не поддержав никого, он нахмурил брови и опрокинул рюмку водки, не закусывая.

Я вернулся к супу.

– Как всегда очень вкусно, – услышал я голос Аркадия Игнатьевича. – Вы не находите Антон Алексеевич?

– О, да, – с улыбкой ответил я. – Давно я не кушал экзотики.

Между тем, сидящие за столом не спешили разбиваться на партии, и большинство вело совместную беседу. Говорили, естественно, о политике. Хоть жизнь в Москве шла, как я успел заметить, по-прежнему, своим особым укладом, из-за пределов страны всё чаще приходили тревожные вести. Даже мне, весьма далёкому от подобных вопросов, за последние годы пришлось привыкнуть, что вчерашние французские гувернёры, а то и просто клоуны и приживалы оказались объединены железной и целеустремлённой волей. В нашем уезде одно время завёлся какой-то ловкач, открывший свою типографию. Исправно, хоть и с изрядным запозданием, он перепечатывал «Ведомости», и только ленивый у нас не баловал себя новостями из зарубежья. Из прочитанных сводок определённое уважение внушало то, как Буонапарте, поставив на колени Европу, на удивление искусно для столь топорной цели, обратил вчерашние самодостаточные и ревностные к собственной истории народы в своих покорных слуг и цепных псов. Помимо прочего, писали, что на западных рубежах Отечества становилось всё неспокойней. Усмирённые не столь давно штыками блестящего Суворова поляки, почуяв силу, поднимающуюся из Парижа, вылезли из своих нор. И, хотя они, в целом, жили и мыслили по-средневековому, но, как и любые существа, неспособные к чему-либо созидательному, свято верили в свою исключительность. Теперь они глупо и самонадеянно рассчитывали скинуть русское владычество, воспользовавшись, словно бы хирургическим инструментом, французской экспансией. Подливал масла в огонь и Буонапарте. Рассказывали даже, что в одном из своих публичных выступлений он весьма убедительно сулил некую свободу и особый статус для Царства польского, так что вполне мог сойти для особо страждущих и вовсе освободителем.

– Господа, – обратилась к сидящим за столом хозяйка. – А, что же, новости-то какие? Порфирий Иваныч, Митенька, Вы особенно осведомлены. Как-никак из Петербурга прибыли сегодня (она обратилась к кому-то с моей половины стола и с противоположного края). Не томите.

– Вера Андреевна, – послышался ответ кого-то из них. – Да, знаете ли, так сложно уже давно не приходилось. Шакалы кидаются буквально, травят нас, а мы отвечаем. Но это ж полбеды. Беда будет, когда война открытая начнётся.