Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 3)

Между тем, мы с Верой Андреевной дошли до центра зала и остановились. Хозяйка сделала жест рукой, привлекая к нам внимание.

– Дорогие мои, – сказала она. – Позвольте представить нашего гостя. Точнее, кому представить, а кому – напомнить. Это же мой дорогой Энни, уездный джентльмен и, между прочим, жених.

В ответ я услышал довольные возгласы и увидел, как присутствующие поднимают бокалы. Кто-то даже приятельски похлопал меня по плечу, подойдя сзади. По всей видимости, в доме Веры Андреевны по-прежнему оставалась в почёте доброжелательная непринуждённость. Я сбивчиво поблагодарил всех за внимание, пожал несколько протянутых мне рук и снова повернулся к хозяйке. К моему удивлению, она уже держала два толстых бокала с плескавшимся на дне чем-то тёмным.

– Позвольте отрекомендовать Вам в качестве, так сказать, приветственного напитка, – прощебетала Вера Андреевна. – В уезде таким не потчуют.

Я с благодарным кивком принял бокал и поднёс к губам.

– Подарок мистера Хьюза, – вставила Ильина, стукаясь со мной и, едва ли не ударяя мне по губам бокалом. – Практически председателя Палаты Общин.

Я выпил залпом. Горькая холодная жидкость имела явственно различимую примесь ячменя. В целом, походило на некоторые виды самогона, до которого я вовсе не был любителем. То, что в доме англоманки подают британское спиртное, разумеется, не вызывало никаких удивлений. Вера Андреевна вообще, сколько я её помнил, всегда оставалась щедрой на горячительные напитки. При этом сама пила крайне мало, хотя в течение вечера практически в любой момент имелась возможность застать её с изящным бокалом в руке. Видимо, ей нравился образ почтенной лондонской леди, ведущей светскую общительную жизнь со всеми вытекающими отсюда последствиями, причём, вытекающими в прямом смысле этого слова.

Желая поблагодарить хозяйку, я причмокнул языком, начал говорить что-то пространное, но тут же осёкся, – Вера Андреевна уверенным движением схватила меня за руку и снова поволокла через комнату.

– Я Вас сейчас пристрою, Энни, – объявила Ильина. – Доверьтесь мне, мой мальчик.

С этими словами хозяйка дотащила меня до восточной части залы, где под красными бархатными шторами помещался изящный столик с закусками, подле которого вели беспечную беседу молодые люди.

– В этом обществе Вам должно быть интересно, – не переставая улыбаться, сказала Ильина. – Гришенька, Лиза, Настасья, Мэри, Эрни.

Я учтиво поклонился и уже буквально открыл рот, чтобы представиться, но хозяйка меня опередила.

– Энни, напомню, – сказала она, подавая мне ещё виски. – Теперь Вам лично представлю. Прошу любить и жаловать. Хоть и говорит, что одичал, но я-то прекрасно знаю, что он ни чуточки не изменился. А уж кавалер он завсегда первосортный.

Молодые люди ответили вежливым смехом. Почувствовав себя немного неловко, я кашлянул и виновато понурил глаза.

Улыбнувшись шире прежнего, хозяйка кончила меня рекомендовать парой шуток со сватовским уклоном и поспешила к заскучавшим в другом конце комнаты офицерам. Увещевавший их ранее Сабуров, уже изрядно захмелев, опустился на широкое, обтянутое зелёным сукном кресло, покрыв его почти полностью. Он что-то сопел под нос и хмурил брови. Вообще он слыл весьма выносливым участником подобных мероприятий и, в особенности, застолий. Так что, глядя на него в те мгновения, я предположил, что застал уважаемого гостя с орловской земли взявшим некоторую передышку.

Оставляя нас, Вера Андреевна украдкой шепнула на ухо девушке, которую представила мне Лизой, а та при этом посмотрела на меня, сощурив глаза, и засмеялась. Повинуясь чувству смущения, я снова опустил взгляд.

Через мгновение моя новая компания уже шумно и доброжелательно приветствовала меня, так что конфуз, вызванный излишней настойчивостью хозяйки, улетучился сам собой. Григорий с Эрнестом пожали мне руку. Они производили довольно приятное впечатление, много шутили и держали себя располагающе. Трое же девушек вели себя, как положено, скромнее, но при этом весьма мило поддерживали звучавшие шутки, тем самым, оставаясь далеки от чопорности.

– Так Вы, значит, дикий? – Полюбопытствовала Мэри, стройная темноволосая леди с удивительно светлой кожей.

– Да, как Вам сказать, – ответил я. – Уездный осадок.

– Значит, Вера Андреевна беспокоится, что Вы вдруг станете необузданным и не совладаете с собой? – рассмеялась Лиза.

– Вы знаете, – попытался отшутиться я, – с меня, пожалуй, хватит опасений маменьки, что я, вырвавшись из-под опеки, заключу какой-нибудь мезальянс.

– О, Вы полагаете? – снова рассмеялись девушки. – Разве материнская забота может быть излишней?

– Думаю, эти опасения пора оставить за сроком давности, – ответил я.

Девушки игриво улыбались, и я отметил про себя, что размеренная провинциальная жизнь безнадёжно далеко унесла меня от мира светских девиц и кавалеров, оставив лишь возможность довольствоваться непринуждённым и ни к чему не обязывающим течением беседы, где не слишком обнаруживалась моя непосвящённость.

Мы провели ещё некоторое время за подобным разговором. Мне даже удалось сместить его акцент с собственной персоны на отстранённые темы.

Хотелось пить – виски оставлял не слишком приятное послевкусие.

– У Веры Андреевны, насколько я помню, всегда отменный чай, – сказал я, глядя по сторонам.

– Ещё бы, – поддержал меня молодой человек, которого Ильина назвала Эрни.

– Но чай у хозяйки нынче подают поздно, – отозвалась Лиза.

– Ах, ужин я, стало быть, не пропустил; весьма отрадно, – сказал я и подумал, что, помимо прочего, ещё и чертовски проголодался и совершенно не против сытно откушать с дороги.

Так, за вежливой и, практически лишённой какого-либо смысла, беседой я провёл с полчаса. За это время мне довелось познакомиться ещё с парой посетителей. Они оказались гостями из Петербурга, и я не запомнил их имён, отметив лишь для себя, что эти люди производили впечатление обнищавших дворян, обретающихся теперь на ниве ностальгической светской салонной жизни, где их потчевали скорее за благородство пращуров, чем за нынешнее положение. И, хотя в искренности почти породнившейся мне Веры Андреевны сомневаться не приходилось, в каком-либо ином обществе, как я подумал, меня, некогда записного участника шумных вечеринок, принимали бы не более гостеприимно, чем оных петербуржцев.

Между тем в центре зала снова появилась Ильина и, улыбаясь в прежней манере, принялась ангажировать к ужину.

– Дорогие гости, прошу, – говорила она, жестом приглашая проследовать в комнату для трапез. – Мой повар спешит удивить Вас новыми угощениями. Предлагаю продолжить наши беседы за столом.

Повинуясь, гости двинулись в столовую. Я прошёл в общей массе. После широкой, просторной гостиной, новое помещение казалось сравнительно небольшим. Дом Ильиной здесь поворачивал буквой «Г», и прямо перед окнами с завидным постоянством мелькали фонарики лихачей с Армянки. Львиную долю пространства, – добрые две трети, занимал стол, имевший форму вытянутого овала. Убранство столовой, выдержанное в духе аристократической самодостаточности, располагало – оклеенные полосатыми коричнево-зелёными обоями стены, на которых висели картины в узорчатых позолоченных рамках, изящные стулья с пухлыми бархатными сиденьями, два длинных и узких шкафа по противоположным сторонам – сервизный и книжный.

Посетители продолжали входить. В обычаях дома Ильиной значилась занятная черта или даже странность: прежде чем потчевать гостей объявленным ужином, хозяйка томила их в ожидании за шампанским и другими напитками, пока слуги на глазах у всех сервировали стол. Закуски в этой части вечера не могли удовлетворить всех притязаний публики и её значительная часть, как правило, успевала при этом порядком захмелеть.

Не удержавшись, я преодолел привкус виски двумя большими хрустальными бокалами шампанского. В конце концов, ощущение лёгкого опьянения сулило здоровый аппетит и практически полное отсутствие смущения перед малознакомыми собеседниками, которые присутствовали на вечере в явном большинстве по сравнению с теми, кого я хотя бы немного знавал раньше.

В это время посыльные с кухни уже вовсю вносили угощения и расставляли приборы. Наблюдая за всем этим, я узнал знаменитый обеденный набор Веры Андреевны на пятьдесят персон из китайского фарфора. Белые с синей каймой тарелки, точная копия сервиза из резиденции Елизаветы Петровны, успели прослыть предметом гордости Ильиной. У императрицы, правда, те приборы рассчитывались на двадцать человек.

Посередине стола на всю его протяженность немедленно распределили огромные ананасы, уж не знаю, настоящие ли, а затем двое ловких мальчуганов уместили рядом стеклянные графины и декоративные кувшины с разноцветными напитками. Слуги постарше расставляли стулья.

Я повернулся за очередным бокалом шампанского и обнаружил, что стою прямо под одной из картин – написанным на тёплом тёмном фоне портретом средних лет мужчины с исхудалым бледным лицом, сидящего за письменным столом в аскетически обустроенном кабинете. Казалось, он недоедал и пребывал в состоянии измученного философского поиска.

– Джон Локк, – прочитал я внизу под рамкой. Совершенно не представляя, кто этот господин, я мысленно отнёс его к последователям Фрэнсиса Бэкона, взращенным на благодатной валлийской земле. Рядом нашлись и другие портреты – всего в столовой их развесили пять или шесть. Соседнее с Локком полотно демонстрировало куда более сытого человека. Пухлощёкий добряк с пером в руке, одетый в бежевый строгий сюртук, восседал среди двух стопок книг солидного вида и объёма.