Дмитрий Кузнецов – Тени и ветер (страница 1)
Дмитрий Кузнецов
Тени и ветер
Такубоку
Павел Тарасов
ш.М.-Л. (бывш. Водкин)
Все совпадения с реальными людьми, явлениями, вещами, предметами, понятиями, названиями и событиями случайны. Слова и мысли персонажей не всегда совпадают с мнением автора. Действие настоящего произведения происходит в параллельной, фантастической реальности. Сказка – ложь…
Пролог
Философ-элеат как-то сказал, что поскольку летящая стрела, в самом деле, покоится, то мир, в том виде, каким мы его видим, есть всего лишь иллюзия, создаваемая нашим умом, а в действительности все вещи выглядят совсем иначе. Тогда один из оппонентов дал философу по морде и спросил: «Если все действия и события происходят только в твоём уме, то как быть с этим?».
История превратилась в хрестоматийный пример, на котором педагоги из года в год пытаются объяснить какую-то абстрактную мудрость. Но, что, если все физические процессы и явления представляют собой лишь аффективные последствия взаимодействия сознаний, совершаемого в рамках некоей ментальной коммуникации, без сомнения, весьма примитивной? Тогда вполне логичным будет предположить существование и более сложной, абсолютной коммуникации, не отягощённой даже случайными проявлениями на сенситивном уровне, для которой всё материальное предстанет в облике далёких, искажённых теней.
Запись Первая
Прости меня, отец.
Муки, терзания, поиски искупления – всё не то. Я знаю, что отцеубийце нет ни покоя, ни сострадания. Я обречён на жизнь в тени своего молчаливого предательства, и, словно прокажённый, встречать каждый новый день покинутым и отверженным.
Увлечения дамами, занятия государственными делами не даруют мне забвения, а лишь притупляют страданье, вновь оборачиваясь фаталистической улыбкой измен союзников и придворных леди. Все будто в назидание норовят совершить надо мною мелкое предательство. Впрочем, какую верность я тщусь получить, живя в своей мерзкой лжи!
Вероятно, самые подлые злодеяния совершаются под вуалью метафизического благого намерения в акте изощрённого самообмана.
Я таков, и, наверное, никогда не примирюсь с терзающими мою душу демонами.
Прости, отец, ни одного дня с той страшной ночи в Михайловском замке я не провёл без сожаления. И теперь на пороге великой игры, в которой Буонапарте уже пошёл королевской пешкой через одну клетку, я силюсь углядеть в случайной символике хоть тень твоего одобрения, словно я не в силах войти в открывшиеся передо мною двери отрешённым.
Я не вправе предаваться экзальтированному самобичеванию в час, когда стране, которую ты истово любил, потребна холодная и твёрдая решимость. Но я и не в силах разогнать окутавший меня туман, и, быть может, мне этого также не суждено, как и получить вожделенного прощения, которое никогда не снизойдёт на меня теплотою твоей длани. Христианство учит другому, запрещает уныние. Но даже, если бы я стал праведником, то всякому небесному всепрощению предпочёл бы отцовские объятья.
Теперь я должен сжать кулаки и явить себя исполненным праведного гнева, ибо те силы, которые привёл в движение Буонапарте, грозят повесить на мою совесть ещё и гибель Отечества, если я не прерву своих околоморальных бдений хотя бы на время. А уж когда всё кончится, я хочу забыться. Не знаю, будет ли мне это по силам, но, уверен, что всегда найдутся крепкие вина или особые сорта табака, полезные этой цели.
Мне памятен один из давних дней, когда я навещал высокородную пирушку, устроенную в фамильном доме Шереметевых под Москвой. Там мы вместе с Багратиони пили тифлисское, удалившись на одну из дальних террас. Быть может от выпитого, а, может, и просто под влиянием слишком долго хранимого молчания, я обронил пару слов об одной из посетивших меня тревог. В ответ Багратиони живо предлагал всё бросить и уехать в горы. Уж не знаю, насколько серьёзно, но он довольно подробно изложил легенду бегства. Я даже представил себя иссушённым старцем с крючковатыми руками, жующим листок кинзы. Может, в этом что-то есть?..
Прочь эти мысли, они слишком развращают. Отец, теперь на пороге грандиозных событий, к коим я оказался случайно причастен, прошу позволить мне лишь кроткое допущение, что плохой сын мог бы заслужить твоё снисхожденье.
Запись Вторая
Благослови меня, отец.
Мои демоны по-прежнему терзают меня, но теперь муки совести приобрели подобие решимости. Я сделал новую большую подлость – позволил им сожрать Мишу. И хотя этот позорный жест вряд ли займёт главное место в галерее моих мерзостей, но, как метко выразился один коротко знакомый мне гусар, такое говно навсегда прилипает к штанам.
Однако произошедшее, как это ни странно, приобрело силу импульса, возбудившего во мне деятельность. Миша стал жертвой, но больше они не получат никого. Я не отдам им старину Барклая, как бы они того не желали.
Мои просчёты оборачиваются горькими последствиями. Это деморализует. Я, кстати, давно понял, что азарт и кураж не приходят сами по себе. Ими можно лишь заразиться как простудой. Вот и мне досталось немного такой болезни от полковника Чернышёва. Если бы не его, в самом хорошем смысле слова, приземлённость, мистические практики Барклая показались бы мне больным бредом. Так что, наверное, чтобы словам мудреца внимали, с ним рядом непременно должен находиться ловкач-авантюрист.
Итак, я обращаюсь к вещам, природы которых не знаю. Я взываю к безднам великой древности и, уверен, именно это вполне соответствует твоим взглядам, отец. Я убеждён, что ты бы сделал то же. Идея одурманивает. Я словно иду по твоим следам и в своих делах впервые по-настоящему ощущаю твоё присутствие. Большинство моего окружения, будь оно посвящено во всю полноту наших планов, наверняка попыталось бы предостеречь, удержать меня от авантюры, и какая-то часть моей души до сих пор противится начатому, заставляет отступить, но другая, куда большая, как будто стала тобой. Я, разве что, не доверяю дела казакам.
Запись Третья
Прокляни меня, отец.
Мой жребий брошен, а единожды выпитый яд отравляет меня изнутри своими смрадными парами. Только глупец на моём месте мог рассчитывать на возвращение прежней жизни. Искра погасла, а мои демоны снова молча тащат меня в свой тёмный омут.
Союзники чествуют меня, а за спиной клянут. За поверженного Буонапарте русского царя нарекли императором мира. Хотя, какой я, к чёрту, император! Так, удельный князёк, а мои ближайшие подданные – серые крысы, да и не крысы вовсе, а кроткие мышата. Я видел белые берега и владыку нездешнего племени в сияющей ледяным сапфиром короне. И, хотя, я уверен, что мне открылась лишь толика запредельного, все постыдные житейские дрязги и делёжка ничтожных клочков земли под ногами, которую принято называть политикой, меркнут, выглядят глупыми и нелепыми.
Кажется, скандинавы в своих легендах рассказывали о вселенском древе, которое растёт сквозь нижние и средние миры, обращая свою могучую крону к самому Асгарду. Теперь я увидел, что на этом древе мне уготовано место чахлого листочка, дрожащего под порывами даже лёгкого ветра. Мой высокий титул – ничто, моё имя – тлен. И, как нелепо, что я позволил себе поверить, что представляю собой нечто большее.
О финальной пробе не будет знать даже Барклай. Мудрец наверняка занял в иных краях достойное место, которое он желал и, которое так скрупулёзно подготавливал. Моё же последнее путешествие начнётся почти спонтанно. Случайный собеседник в провинциальном трактире оказался бегущим от прежней жизни бретёром. Он теперь уже, наверное, на полпути в сибирскую деревушку, готовый примерить на себя роль странника с таинственным прошлым. Боюсь, его южный выговор и неистребимые малороссийские словечки не позволят даже идиоту всерьёз заподозрить в нём пропавшего императора, но идея Багратиони будет исполнена в масштабах ещё больших, чем он мог предположить.
Мне же предстоит привыкнуть к честному ремеслу и кроткой жизни. Моё английское седло чрезвычайно неудобно, поэтому я хочу попробовать выделывать кожу. Так что, при должном усердии, быть может, вскорости я смогу ездить верхом с комфортом.
Листки рукописи аккуратно умещаются в камине между чуть занявшимися берёзовыми чурками. Я доверяю огню свою последнюю тайну. В ином мире я начну всё сначала, и, кто знает, может, однажды Древнейший примет меня в свои безграничные владения.
Глава 1. Роковой вечер
Я любил зимнюю Москву. Покрытые уютным снегом улицы старинного города прочно сплелись в моём сознании с ощущениями детской свободы и непосредственности. Мостовые над застывшей водой, по которым меня водила, держа за руку, бабушка; лавка пирожника на Солянке, где продавали, наверное, самые вкусные в мире булочки с корицей; мечтательные лица гимназисток с Тверской… Эти образы, пожалуй, навсегда останутся со мной как воспоминания счастливых дней, проведённых в этом городе, когда я жил там в детстве, и, когда в годы юности меня с друзьями-лицеистами отправляли в Москву на зиму, «чтоб жирок завязался», как непременно напутствовал нас урядник Тимофей Архипович. Сейчас забавно вспоминать, как этот розовощёкий добряк почтенных лет, прошедший турецкую войну, выхлопотал у нашего начальства добро на московские каникулы для особенно усердных в учёбе школяров. Усердия, правда, мы не проявляли, но Архипыч верил в нас каким-то чувством предвидения и всегда выгораживал своих шельмецов перед строгими педагогами и наставниками.