Дмитрий Корсак – Улица Сумасшедшего Аптекаря (страница 8)
– Забавно.
Однако тон, каким было сказано это «забавно», говорил об обратном. Похоже, история аптеки не сильно заинтересовала Валери, но Артем уже не мог остановиться и зачастил:
– Отец Александра Васильевича, Вильгельм Пель, тоже был аптекарем, он увлекался алхимией, еще про него рассказывали, будто он разводил грифонов… Да-да, ходили такие слухи. Еще он был дружен с самим Менделеевым. Неужели не помнишь, кто это?.. Химик известный, наверняка же таблицу Менделеева в школе проходила. Сейчас в аптеке музей. Экскурсоводы у них свои, а меня приглашают в качестве переводчика. Сейчас как раз должны подъехать французские туристы. Хочешь послушать? Будет интересно.
– Даже не знаю.
– Правда, экскурсия заказана как индивидуальная, но я думаю, клиенты не будут против. Это, наверное, они…
Возле здания аптеки притормозил «бентли». Водитель в строгом сером костюме предупредительно открыл заднюю дверь. Первым на тротуар шагнул темноволосый молодой человек с резкими чертами лица. Водитель нагнулся, подавая руку следующему пассажиру, и из машины появилась старуха, неуловимо похожая на покойную английскую королеву. Цепляясь за локоть водителя «королева» засеменила ко входу в аптеку. Брюнет держался позади.
– Идем? – Артем повернулся к Валери, однако слева от него, где только что стояла француженка, никого не было.
Санкт-Петербург, 1900 год
Труп нашел дворник Анисим – он едва не споткнулся о тело – в самое поганое время перед рассветом, когда на пустых улицах города появлялась всякая нечисть – привидения или революционеры. С привидениями Анисиму встречаться не доводилось, он слышал лишь россказни стариков о первых строителях города – о том, что не лежится в болотистой невской земле погибшим за царскую мечту. Но если мертвяки могли лишь напугать, навести морок, то от карбонариев вред получался вполне ощутимый – наклеенная на стене дома листовка грозила обернуться большими неприятностями. Отыщет такую листовку городовой – не миновать штрафа. Поэтому как бы ни хотел Анисим остаться в это смурное время в дворницкой, поближе к самовару и оттоманке, пришлось выбираться в темноту.
День еще хранил летнее тепло, но ночами заметно холодало. Зябко передернув плечами, Анисим подтянул фартук и оглядел вверенную его заботам часть проспекта. Газовый фонарь лишь слегка разгонял ночную мглу, дома тонули в зыбком предутреннем тумане. Вдалеке слышались сонные взбрехи дворняг, да визгливые кошачьи вопли, изредка нарушавшие беспросыпную тишь.
Тело лежало на мостовой у самой стены. Скрюченные руки вцепились в воротник темной кофты, платок сбился, открыв заплетенные в толстую косу волосы, из-под клетчатой юбки торчали разношенные прюнелевые ботинки. Так и виделась картина, как бедняжка, скорчившись, доковыляла до стены, согнулась, ухватившись рукой за выступ, пережидая спазм, а потом болевой шок так сильно скрутил нутро, что она рухнула на булыжную мостовую, где и осталась лежать.
Анисим наклонился над покойницей, силясь разглядеть лицо. Выдохнул облегченно: не местная. А жаль-то как – молодая совсем. И лежит давно, аж затвердела вся. Кликнуть городового? Так тот сразу спросит, чего тянул, чего сразу не позвал, дрых, небось. Ну да, сморило. А кого бы не сморило? Напарника-то нет, в запое второй день, мерзавец…
Дворник еще раз взглянул на труп. Крякнул с досадой. И ведь померла-то как неудачно: что ей стоило пройти чуток, да завернуть за угол. А что если?..
Воровато оглянувшись – туман укрывал и прятал – он прислонил метлу к стене, наскоро перекрестился и, подхватив покойницу под мышки, поволок к перекрестку. Еще немного, и тело уже лежало не на мостовой Среднего проспекта, а на пересекающей его 18-й линии. «Ты, барышня, прости меня, но пусть тебя найдут в другом месте», – мысленно извинился Анисим перед мертвой. Он еще раз огляделся и, не заметив ничего подозрительного, заторопился в дворницкую.
Свисток городового разрезал тишину петербургского утра лишь спустя пару часов, когда совсем рассвело. Нашли, догадался Анисим. Стоило пойти посмотреть, хотя идти совсем не хотелось.
Протерев рукавом бляху на груди, Анисим нацепил на лицо озабоченный вид и поспешил за угол, где уже собралась целая делегация: заспанный Егорка – дворник с 18-ой, встревоженный городовой и незнакомый молодой человек в чесучовом костюме и модных штиблетах. Темно-русые вьющиеся волосы, уложенные на косой пробор, да аккуратно завитые усики придавали незнакомцу щегольской вид. «Ты еще кто таков? Откуда взялся? – гадал Анисим. – На случайного прохожего не похож, да и рано еще для прохожих, на сыскаря тоже, и городовой его почему-то не гонит. Может, чин какой из городской управы или газетчик? Но как он тут оказался так рано и что делал на окраине Васильевского острова? Наверное, всю ночь в трактире гулеванил, да в карты играл, хотя на пьяного не похож».
Сейчас Анисим мог рассмотреть покойницу. Одета чисто, но бедно. Юбчонка с заплатой и платок стираный-перестираный. Из бывших крестьян, наверное, из тех, что на заработки в город подались. Руки грубые, покрасневшие, со вздувшимися суставами —прачка или посудомойка. Глаза выпучены, будто погибель свою страшную воочию узрела, вокруг губ кровь запеклась – явно мучилась перед тем, как богу душу отдать, нелегкую смерть приняла.
– Видел чего ночью?
Заглядевшись на тело, Анисим не сразу понял, что вопрос адресован ему.
– Никак нет!
– Дрых, собака? – Здоровенная лапища городового жестко ухватила дворника за плечо.
– Глаз не сомкнул!
– Знаешь ее? – Кивок в сторону тела.
– Никак нет. В моем доме такая не проживает-с.
Городовой крякнул в сердцах и разочарованно отвернулся, а незнакомец в чесучовом костюме склонился над трупом. Его руки ловко откинули платок, осматривая шею, чуть приподняли голову.
– А ведь тело двигали, не здесь она умерла, – пробормотал он, распрямляясь. Махнул рукой, подозвав городового. – Посмотри: у губ запеклась кровь, а на мостовой никак следов. И дождя ночью не было. Надобно окрестности оглядеть.
Внимательные серые глаза молодого человека испытующе поглядывали на дворников. Анисим усмехнулся в усы: там, где было, нет уж ничего. Не зря, значит, он улицу водой окатил.
– Точно ничего не видели?
И городовой тут как тут:
– Отвечай, сучий потрох!
Анисим хоть и сам был немалого роста, но когда на него надвинулся верзила почти в три аршина, забоялся.
– Ничего-с, не видел-с, – залепетал он, старательно тараща на полицейского деланно честные глаза.
Городового обмануть удалось, но незнакомец в костюме ухмыльнулся как-то особенно мерзко. Раскусил, что ли, собака?
Оставив дворников в покое, городовой уставился на труп.
– Надобно обыскать, – пробормотал он, потянувшись лапищей к покойнице.
– А если она заразная?
Рука поспешно отдернулась.
– Мы же не знаем, от чего она умерла, может, холера какая или чума, – объяснил молодой человек. – Ты вот что, беги быстрее за приставом, люди скоро на работу пойдут, нечего им на труп глазеть. И скажи, чтобы доктор непременно вскрытие сделал, а не как обычно.
Городовой, перекрестившись, попятился. Словно размышляя, правильно ли поступает, он сделал шаг назад, затем второй, а потом, решившись, резко развернулся и бросился бежать, гремя шашкой и загребая сапожищами по мостовой.
Пока Анисим глядел ему в след, молодой человек успел пройтись по карманам умершей. А ведь говорил, что заразная…
Медяки, завязанные в тряпицу, он вернул обратно, но с маленьким пузырьком – в таких склянках аптекари отпускают лекарства – расставаться не собирался. Не в силах сдержать любопытство Анисим подошел ближе, на дне флакона еще плескалась темная жидкость. Молодой человек повертел в руках пузырек, прочитал этикетку, вынул пробку и понюхал содержимое. Сморщился и протянул склянку Егорке:
– Что скажешь?
Тот нюхнул, сплюнул и пожал плечами. Анисим тоже решил поучаствовать в дегустации и потянулся к бутыльку. Резкий, терпкий запах, приправленный чем-то химическим, ударил в нос. Он аж крякнул:
– Фу! Что за погань такая?
– Вот и мне хотелось бы знать, что это такое, – едва слышно пробормотал молодой человек.
Он задумчиво вертел склянку в руках. Пузырек-то непростой, фирменный, из аптеки Пеля, которая явно не по карману покойнице. Наконец, решившись, завернул ее в чистый носовой платок и убрал в карман.
– Прогуляюсь-ка я до Седьмой линии, – заявил он дворникам, – а вы охраняйте тело до прихода пристава.
Молодого человека звали Лев Аристархович Шубин. Анисим не промахнулся, когда решил, что Шубин провел ночь за карточным столом, только игроком тот не был, он выслеживал шайку мошенников, уже несколько месяцев орудующих в столице. Не ошибся дворник и когда заподозрил в нем репортера – Шубин действительно вел раздел криминальной хроники в «Петербургской газете». Человек-сенсация – так его прозвали коллеги. Удивительное умение оказываться в нужное время в нужном месте, находчивость, отвага на грани с дерзостью сделали ему имя. Впрочем, в полиции Шубина жаловали не сильно – побаивались его бойкого пера, пронырливого носа и удивительной удачливости. Однако прошло то время, когда приставы покрикивали на газетчика, прогоняя с мест преступлений. Сохранять с репортером взаимовыгодные отношения оказалось куда полезнее вражды: ушлому писаке зачастую удавалось на шаг опередить органы правопорядка, а то и сгладить их промахи. При этом он никогда не приписывал все лавры себе, скорее наоборот – старался преуменьшить свою роль.