Дмитрий Корсак – Улица Сумасшедшего Аптекаря (страница 7)

На стук никто не вышел, но оказалось незаперто.

Из-за высоких, плотно забитых бумагами стеллажей помещение казалось тесным и мрачным. Большинство медицинских карт лежали в картонных коробках с надписанным от руки годом, другие были собраны в перевязанные бечевкой неряшливые стопки. Пахло пылью и старой бумагой, однако легкий запах тлена проник и сюда, отчего в голову закрадывалась мысль, что архив – это тот же морг, только для документов.

– Эй, есть кто-нибудь?

– Сейчас будет, – донеслось из-за стеллажей.

Затем показался и сам хозяин архива – худющее прыщавое существо, признающее только один цвет – черный. Густо подведенные черным глаза, черная помада на губах, гребень из черных волос на макушке и, конечно же, черная одежда. Возраст существа, как и пол, угадывались с трудом – может, пятнадцать лет, а может, и все тридцать.

– Чего надо? – басом осведомилось существо.

Артем начал объяснять, но человек в черном его перебил:

– Карта нужна? Так бы сразу и сказал. За какой год?

– Двухтысячный. Сентябрь.

Если верить документам, удочерение Валери произошло в сентябре.

– Угу.

Найти что-либо в забитом стеллажами помещении казалось совершенно безнадежным делом, но хозяин архива уверенно приставил к одному из стеллажей стремянку и стянул с верхней полки вместе с клубами пыли коробку, на которой от руки было написано: «2000, IX».

– Вот. – Коробка с грохотом опустилась на стол. – Сами ищите, что нужно.

Карта Светланы нашлась быстро, но содержимое оставляло желать лучшего. Почерк врача читался с трудом, мешали разнокалиберные листки анализов и вклеенная гармошка ленты кардиомониторинга. Валери тоже склонилась над бумагами, но пользы от нее без знания русского было чуть.

«Состояние ребенка при поступлении в стационар тяжелое, жалобы на сильные боли разлитого характера в эпигастрии, которые позже сместились в правую подвздошную область… Перистальтика выслушивается… Состояние кожных покровов… Температура…» – Артем едва понимал, что только что прочитал. Он нашел последнюю заполненную страницу – наконец-то диагноз. Оказывается, девочке сделали полостную операцию на кишечнике.

– Эй, – Артем повернулся к француженке, – у тебя шов после операции на животе есть?

– М-м…

Глаза Валери широко распахнулись, словно она удивилась вопросу, потом взгляд заметался и устремился вверх, как бывает при припоминании.

– Нет, шва нет, – ответила она после заминки.

Артем не заметил паузу. Возможно, произошла путаница при оформлении документов, размышлял он, нужно просто искать карту девочки двух лет, которую выписали в начале осени.

Они проверили все карты в коробке, но другая двухлетняя девочка в больнице ни в сентябре, ни в августе не лежала.

– Нужно искать дальше, смотреть в соседних коробках, на полках. В таком бедламе все угодно может потеряться, – ворчала Валери.

Это правда. В архиве царил полный бардак, карты вываливались из расклеившихся коробок, часть документов, сложенных пополам, просто засунули в первое попавшееся свободное пространство. Одна карта вообще нашлась на полу – ее краешек едва заметно выглядывал из-под стеллажа.

Однако, тщательные поиски ничего не дали. Кроме двух двухлетних мальчиков и годовалой девочки других более-менее подходящих по возрасту детей в сентябре из больницы не выписали. Артем протянул Валери карты детей, но она посмотрела на него как на идиота:

– Если ты не способен отличить девочку от мальчика и годоваса от двухлетки – это твои проблемы. Мои приемные родители не похожи на слабоумных.

– Тогда я пас.

Артем уселся на угол стола – единственный стул был занят служащим архива – показывая, что сдается. Но Валери не собиралась уходить ни с чем. Уперев кулаки в бока, она решительно уставилась на полки – полководец перед генеральным сражением, не меньше. Ее взгляд, блуждающий по стеллажам, вдруг замер, глаза удивленно расширились.

– Там что? – Она показала на тщательно заклеенный большой пакет, лежащий на самом верху, над коробками двухтысячного года.

– А леший его знает! – Служащий лениво повернул голову. – Какие-то бумаги, но не больничные. Они тут больше двадцати лет лежат. Вроде бы что-то коммерческое с западной фармой.

– Посмотрим?

– Ну уж нет! Мой рабочий день закончился. Я уже десять минут назад должен был уйти.

Валери вдруг присела на низкий подоконник.

– Тебе плохо?

– Пылью надышалась. Сейчас пройдет.

Через минуту она поднялась.

– Пойдем.

* * *

Артем собирался посадить Валери в такси, но та решила прогуляться. Провожать француженку не входило в его планы, но и оставить девушку показалось неудобным.

Васильевский остров в конце зимы вряд ли бы сумел показать себя с лучшей стороны. Первое, что приходило на ум: пятьдесят оттенков серого. Серый мышиный асфальт, мрачноватые серые фасады, серый оцинкованный профиль на крышах, даже проезжавшие мимо машины в большинстве своем были серыми – от «светло-серебристого» до «мокрого асфальта». Погода тоже испортилась: серое небо над головой угрожало прорваться мокрым снегом. Но желание клиента – закон.

Они неспешно брели в сторону Среднего проспекта.

– Почему ты работаешь гидом? Или я вмешиваюсь не в свое дело?

– Ну почему же не свое… – растерянно усмехнулся Артем. Петербургская деликатность наткнулась на европейскую прямолинейность и спасовала. – По городу люблю гулять, – наконец нашелся он.

Сколько раз ему приходилось отвечать на подобные вопросы. Почему, закончив исторический факультет Университета, он водит туристов по городу? Почему не занимается наукой? Хотя, что можно ожидать от человека, который отказался от стажировки в Сорбонне из-за болезни бабушки. Порой он и сам спрашивал себя: не пора ли заняться чем-то более серьезным? И всегда отвечал на него одинаково: не сейчас. Пока его все устраивало, и прежде всего то, что сейчас он был сам себе хозяин.

– Почему в этой части города улицы просто пронумерованы?

Пришлось рассказать расхожую байку о том, как Петр Первый задумал на Васильевском острове вместо городских улиц проложить каналы – очень уж царю нравились Амстердам и Венеция. Однако реализовать проект не удалось, начавшееся рытье каналов остановило наводнение – при западном ветре Нева разлилась так, что затопила почти весь остров. Набережные несостоявшихся каналов превратились в улицы, но сохранили нумерацию вместо названий. Но кое о чем Артем умолчал: Васильевский остров стал для него особым местом. Не только потому, что за пять лет учебы в Университете «Васька» была исхожена вдоль и поперек. Здесь находились его любимые места, например, кафешка в самом начале Среднего проспекта – дешевая, с колченогими столиками, но зато с отличным кофе. Хотя кофе – дело десятое, главное – люди, которые там собирались. Там было весело, интересно, познавательно. Совсем другие, тяжелые воспоминания связывали его с Университетской набережной, где он был ранен.

Среди улиц Васильевского острова были любимые и те, которые Артем старался обходить стороной. В юности он даже давал им названия. Вторую линию он назвал улицей Первого Поцелуя. После того, как на первом курсе его забрали в отделение полиции за выпитую бутылку пива во дворике на скамейке, Пятая линия стала улицей Первого Привода. Седьмую линию он назвал улицей Сумасшедшего Аптекаря, потому что там находилась аптека доктора Пеля – врача и ученого, ему приписывали занятия алхимией и прочие странности. Во дворе аптеки до сих пор стоит старая кирпичная труба с цифрами. Некоторые старожилы Васильевского острова до сих пор верят, что на этой трубе записан Код Вселенной, расшифровав который можно путешествовать во времени. Чушь конечно, но городской фольклор всегда хорошо заходил туристам.

Валери выслушала историю о каналах с вежливой улыбкой и кивнула на показавшийся впереди остроконечный купол Михайловского собора:

– Не думала, что в России можно встретить готику.

– Собор лютеранский, – пояснил Артем. – До революции этот район считался немецким, соответственно и церковь лютеранская.

Болтая о пустяках, они пересекли Большой проспект.

– Вот в том доме, – Артем показал на шестиэтажное здание с двумя эркерами на Седьмой линии, – раньше находилась знаменитая аптека доктора Пеля. Владелец аптеки Александр Васильевичи Пель был выдающимся человеком.

– Простой аптекарь – и выдающийся? Он изобрел панацею от всех болезней?

– Почти. Пель закончил Императорскую медико-хирургическую академию, был талантливым ученым – магистром фармакологии, химии и философии. Его научные труды были посвящены медицине, аналитической химии, бактериологии, судебной медицине. Он занимался теорией иммунитета, предложил новые методы асептики и антисептики при приготовлении фармацевтических препаратов. Еще он был удачливым предпринимателем. Аптека его процветала, Пель даже стал поставщиком Императорского двора. Помимо аптеки он открыл фармацевтическую фабрику и научную лабораторию, он даже упаковку и стеклянную тару для лекарств сам выпускал. Представляешь, он первым изготовил запаянную стеклянную ампулу! Ты не поверишь, но Россия во времена Александра Третьего и Николая Второго считалась флагманом фармацевтики. Кстати, во дворе этого дома находится та самая труба, на которой записан Код Вселенной. Кто и когда впервые написал эти цифры – по одной на каждом кирпиче – неизвестно, но, говорят, что сколько бы раз их ни стирали, они появляются вновь.