Дмитрий Корсак – Улица Сумасшедшего Аптекаря (страница 2)
Почему-то считается, что в полиции могут служить только бугаи со свирепой рожей и горой мышц, а невысокой худенькой девушке там не место. Сколько лет она в «уголовке», столько приходится ловить на себе такие вот недоверчивые взгляды. И столько лет доказывать свою состоятельность, потому что малейший промах будет рассмотрен под микроскопом своими же коллегами: ну что взять с барышни. А поблажки и послабления, которые ей дает капитан, выглядят унизительно, хоть он и делает это из лучших побуждений.
Рассказ Валери в целом соответствовал показаниям свидетелей аварии. Все так: черный BMW на большой скорости подрезал «твинго» и тот улетел в кювет. Из BMW выскочил водитель и бросился к пострадавшей. Женщина, с которой общалась Эмма, рассказывала, что сначала подумала, будто водитель BMW старается помочь, но он вовсе не оказывал помощь. Со странной агрессией он набросился на раненую девушку, которая старалась отползти от него. Он что-то кричал, низко наклонившись к ней, потом, подхватив окровавленную Валери под мышки, поволок к своей машине. Когда подоспели очевидцы аварии, он бросил девушку на землю и скрылся. При этом зачем-то сорвал с шеи бедняжки шарф с пятнами крови. Прямо маньяк какой-то, собиратель кровавых сувениров.
Лифт остановился в вестибюле.
– Офицер…
Немолодая пара – оба темноволосые, кареглазые, типичные уроженцы юга Франции – бросилась навстречу. Чета Видаль, родители Валерии, догадалась Эмма. Она совсем забыла о них, хотя сама же звонила, когда их дочь привезли в госпиталь «Андре Миньо». Но как они ее узнали? Ага, понятно – медичка из справочного больницы расстаралась, не просто же так у нее вид нашкодившего щенка.
– Как Вэл? Почему к ней не пускают? Нам сказали, что произошла авария. – Голоса испуганные, на лицах тревога.
Придется врать, не говорить же родителям, что их дочь сейчас борется за жизнь.
– Валери в реанимации. Она жива, это главное. Скажите, пожалуйста, вашей дочери не угрожали в последнее время? Она ни с кем не конфликтовала?
– Вы думаете, ее хотели убить?! – Карие глаза мадам Видаль потемнели от ужаса.
– Мы проверяем все версии, и эту тоже.
– Нет, ничего подобного… – Месье Видаль поддерживал жену за плечи, словно боялся, что она потеряет сознание. – Мы бы знали, Валери ничего не скрывает от нас.
– Она что-то говорила о ДНК и Петербурге, вы не могли бы пояснить?
От Эммы не укрылся смущенный вид мадам Видаль. Месье Видаль крепче приобнял жену и взглядом попросил разрешения. Она кивнула.
– Наша дочь – приемный ребенок, – сказал он. – Мы удочерили ее в двухтысячном году в Санкт-Петербурге, девочке было два годика. Тогда многие так делали: усыновить ребенка европейской внешности быстро и без проволочек проще всего было в России.
Мадам Видаль опять согласно кивнула.
Только сейчас Эмма сообразила: Валери совершенно не похожа на родителей. Ну надо же быть такой невнимательной, могла бы и раньше заметить.
– Мы ничего не скрывали от Вэл, она знает, что мы ее любим, и не переживает из-за того, что неродная нам по крови. Но в последнее время она вдруг загорелась идеей найти родственников, – продолжал отец. – Мы не отговаривали ее, хотя эта затея нам не слишком нравилась. Вэл сдала ДНК-тест и зарегистрировалась на сайте поиска родственников по генетическому профилю, но, насколько знаю, никто не откликнулся. Но надо знать нашу девочку – трудности ее только подстегнули. Она запросила свое личное дело в российских органах опеки и собралась в Санкт-Петербург. Если бы не авария, она бы уехала послезавтра.
– Вы думаете, авария как-то связана с ее поисками? – Мадам Видаль подалась вперед.
Ответить на вопрос женщины Эмма не успела – айфон в кармане разразился аккордами «Désenchantée»1.
– Простите.
Эмма отошла в сторону, чувствуя на себе любопытные взгляды.
– Лоран, слушаю.
Трубка ответила голосом капитана:
– Как дела в больнице?
В нескольких словах Эмма обрисовала ситуацию. Во многом приходилось прибегать к эзопову языку – чета Видаль навострила уши.
– Любопытствующие рядом? – хмыкнул капитан. – Возвращайся в Бастион, мы его взяли. Если поторопишься, успеешь к началу допроса. Отбой.
– Отбой. – Эмма подтвердила конец связи.
– Что-то случилось? – родители Валери смотрели на нее с надеждой.
Не умеет она держать лицо, прочитать легче, чем открытую книгу. Плохое качество для следователя.
– Начальство ждет, извините, – пробормотала Эмма и ринулась к выходу.
* * *
Частый мелкий дождь оседал на ветровом стекле крошечными каплями и тут же застывал ледяной коркой, с которой едва справлялись «дворники». Париж содрогался под порывами ветра, коченел под ледяным дождем – не удалось столице избежать циклона, обрушившегося на Францию с запада.
Чтобы добраться в Семнадцатый округ на улицу Бастион, где находилась префектура полиции, у Эммы ушло больше часа – на набережной у стадиона, как и всегда по вечерам, образовалась пробка. Синий маячок мигалки, установленной на крыше, помогал мало – машины тащились нескончаемым потоком. Лишь на бульваре Ланн движение пришло в норму.
Впереди показалось здание российского посольства, состоящее из одних вертикальных линий. Если бы не авария, Валери бы в скором времени отправилась в холодный северный Петербург. Говорят, он похож на Париж. Любопытно было бы увидеть собственными глазами, только вряд ли представится случай сравнить – тут в Нормандию к матери не выбраться, какой уж там Петербург.
Мысли о матери отозвались раскаянием – та совсем одна в Онфлёре. Но за раскаянием пришла досада: сколько можно носить траур по отцу? И траур ли это? Мать вполне могла бы переехать к ней в Париж, или к тете Марте в Кан, или вообще выйти замуж. Она все еще оставалась очень красивой женщиной. Вот кого должны были назвать Эммануэль, а не Женевьевой.
От матери Эмма унаследовала лишь северную внешность – белокурые волосы и светлые глаза – но не красоту. От отца – пытливый ум и настойчивость, к которым после его смерти добавились нервозность и мнительность. Убойные качества, особенно для полицейского.
Смерть отца не просто изменила ее характер, ее мир перевернулся. Раньше Эмме казалось, что вся ее жизнь распланирована на годы вперед и ничто не сможет помешать ее планам. Еще в детстве она решила заняться наукой: ведь перед глазами был такой замечательный пример – ее отец, известный врач и ученый. Хоть и была совсем крохой, но понимала: отец спасает жизни. Он представлялся ей кем-то вроде доктора Дулиттла, только для людей. Виделись они нечасто, много времени отец проводил в зарубежных командировках, бывая в Латинской Америке, России, Ливане. Из каждой поездки он привозил ей игрушку. Петербург подарил маленькой Эмме рыжего кота в сапогах и цилиндре на голове.
Когда-то Эмме казалось, что ее жизнь будет похожа на движение хорошо отрегулированного автомобиля по ровной дороге. Она была твердо уверена, что станет врачом или фармакологом и, как отец, будет бороться со смертельными недугами – что может быть благороднее? Она не мыслила для себя иного будущего. После окончания школы был хороший лицей, затем предполагалась Сорбонна или университет Париж-Сакле, биологический или медицинский факультет. Но все пошло прахом на втором курсе лицея: отец застрелился в своем кабинете.
В последние годы жизни отца она замечала, что он изменился. Больше не ездил за границу, зато все чаще запирался в своем кабинете. Однажды она услышала, как он спорил по телефону и даже сорвался на крик: «То, чем вы, занимаетесь, чудовищно! Это гнусно! Гнусно и бесчеловечно!» Она была достаточно взрослой, чтобы понимать: у отца серьезные проблемы, но не представляла, чем может помочь ему. Посоветоваться с матерью? Но та замкнулась в себе и ничего не желала слышать.
И Эмма слетела с катушек. Прогуливала занятия, напивалась до бесчувственного состояния, возвращалась домой под утро. Она делала все, чтобы на нее обратили внимания, даже пыталась покончить с собой. Не всерьез, конечно. Пусть бы ее наказали, пусть стыдили, только бы не чувствовать гнетущей пустоты.
Как-то ей довелось стать свидетелем родительской ссоры: мать кричала на отца, что он думает только о своей больной совести, а должен думать о семье. Но, услышав, что вернулась дочь, они тут же свернули разговор. Отец тогда произнес только одну фразу: «Хорошо, я буду молчать». Это молчание подтачивало его изнутри и, в конце концов, он взял в руки пистолет.
Похороны прошли на удивление спокойно и незаметно. Из коллег по работе присутствовал только друг отца, тоже ученый, месье Турнье, но и он старался держаться незаметно и ушел сразу после погребения.
Жизнь шла своим чередом. Это удивляло и возмущало. Почему никто не пытается разобраться в причинах, заставивших отца взяться за оружие? Полиция лишь единожды наведалась к ним домой, удовлетворившись коротким разговором с мадам Лоран.
Эпатаж теперь казался Эмме глупым, она оборвала связи с прежними приятелями и взялась за ум. Пыталась поговорить с матерью, но ничего не добилась, лишь услышала: «Не лезь в это дело». Только однажды мать обронила: «Это все Россия, он так и не оправился». В России отец был дважды: в девяносто восьмом и двухтысячном. Но не мог же он терзаться больше десяти лет? А если мог, значит, тогда в Петербурге произошло нечто страшное, но сколько Эмма ни пыталась выяснить, ничего не узнала. Мать молчала. Эмма попыталась поговорить с Турнье, но тот всячески уклонялся от встречи, а когда она подкараулила его возле института, то попросту сбежал, пробормотав что-то невразумительное.