Дмитрий Корсак – Улица Сумасшедшего Аптекаря (страница 11)
– Когда я была маленькой, я считала Василия Васильевича волшебником, – продолжала рассказывать Альбина. – Он был моим единственным другом в юности. Я так и не завела подруг, да и сейчас в основном провожу время одна. – Она погрустнела. – Порой мне очень одиноко.
Константину хотелось рухнуть на колени и припасть к ее руке, он с трудом сдерживался – в груди клокотал Везувий.
– Дражайшая Альбина Альфредовна, – срывающимся голосом выпалил Куровский, – если только вы позволите, я стану вашим другом, верным и преданным.
– Отчего же не позволю. С большой охотой.
– Благодарю вас! Вся моя жизнь теперь принадлежит вам, располагайте мной по своему усмотрению. – Константин отвесил шутливой поклон, но говорил он серьезно.
– Скажете тоже. У вас ведь наверняка много друзей.
– Увы. Я непросто схожусь с людьми, и никогда не мог похвастаться большим окружением, даже когда учился в университете. Я тоже одинок, родители мои умерли. Все свое время я провожу здесь, в лаборатории, дома бываю редко – он слишком далеко от аптеки и там слишком одиноко…
Набравшись смелости, Константин пригласил Альбину на прогулку:
– Можем поехать на острова… Или куда хотите…
– Давайте просто погуляем по набережной.
Следующим вечером он надел свой лучший костюм, изрядно промучился, завязывая галстук, и даже прикрепил к лацкану пиджака бутоньерку. Для этого ему пришлось незаметно срезать с букета на аптечном прилавке бутон белой гвоздики. Довершали наряд начищенные штиблеты и отцовский «брегет», которым он намеревался щегольнуть при первой возможности.
Константин поджидал Альбину на углу Большого и Седьмой линии и волновался, словно гимназист на первом свидании. Вышла, наконец. Выглядела она обворожительно. Кружевное белое платье очень шло ей. На щеках играл легкий румянец, и девушка даже не казалась излишне бледной.
Для прогулки Альбина выбрала Николаевскую набережную. Для нее все представляло интерес, видимо, нечасто приходилось покидать дом. Константина удивляла и умиляла ее способность во всем находить хорошее. Казалось, что необычного в пароходах и мелких суденышках, снующих по Неве? Чем могла привлечь ржавая посудина купца Шитова с нещадно коптящей трубой? Но Альбина смотрела на пароход с восторгом. Старую клячу, запряженную в телегу, она назвала «милой лошадкой». Навязчивых и крикливых торговцев – «приятными людьми». Аляповатые и безвкусные вывески ее смешили. Она сама милая, поэтому везде видит только хорошее, объяснял себе Куровский.
Они подошли к пристани, украшенной египетскими сфинксами. Здесь было гораздо тише и спокойнее, чем у Николаевского моста, рядом с которым останавливались суда. Константину никогда не нравились надменные египетские истуканы, веяло от них чем-то недобрым, они будто насмехались над родом человеческим, но Альбина смотрела на древние изваяния с восторгом.
– Какие милые, – нежно ворковала она, прохаживаясь рядом с гранитным постаментом. – Мудрые, славные, им ведомы все тайны мира, им подвластна вечность. А вот этот мне улыбнулся, – добавила она, показывая на левую статую.
Ничего милого Константин в сфинксах не находил. Может, они и посвящены во все тайны мира, может, они и бессмертны, но по его твердому убеждению этим тварям совсем не место в Петербурге. Лучше бы их отправили обратно в Египет. Или в Париж, как предполагалось вначале. Пусть бы мутили воды Сены и интриговали на французской земле – почему-то Константин был уверен, что эти твари затевают недоброе. И не улыбаются они вовсе, а ехидничают. Смотрят на петербуржцев как солдат на вошь.
– Они охраняли покой фараона Аменхотепа, чтобы никто не мог его потревожить, – рассказывала Альбина. – Но не гробницу и не сокровища, как считают ученые, а душевный покой и тайны, которые фараон унес с собой в вечность, став ее владыкой.
Хотелось спросить, откуда ей все это известно, но Куровский стеснялся. Впрочем, Альбина сама объяснила: Александр Васильевич был дружен со знаменитым египтологом профессором Тураевым, последний часто бывал у них в доме.
Прохожих на набережной прибавилось, среди них Куровский выделил египтянина неопределенного возраста, который с интересом прислушивался к их разговору. Спроси Константина, почему он решил, что смуглый, гладковыбритый человек в черном котелке и светлом костюме является египтянином, а не, к примеру, итальянцем, ответить он бы не смог. Наверное, египетские сфинксы тому виной – очень уж напоминал незнакомец лицом фараона Аменхотепа III, голова которого красовалось на львином теле изваяния. Только с чего вдруг «египтянин» уставился на Альбину? Разве позволительно пожирать глазами девушек? Или там, откуда он прибыл, незнакомы с правилами приличия?
Куровский уже собирался объясниться с незнакомцем, но Альбина спустилась к Неве. «Египтянин» же быстро подошел к Константину.
– У вас мало времени, – прозвучало по-французски. – Поспешите.
О чем это он?
Но выяснить не удалось, «египтянин», опираясь на трость с массивным набалдашником, уже шагал по набережной в сторону Стрелки Васильевского острова.
– Наверное, нам пора. Дяденька беспокоится, когда я ухожу надолго. – Незаметно подошедшая Альбина подхватила Куровского под руку.
Возвращаться не хотелось, но пришлось.
Вечером Константин хотел проведать Альбину, но горничная Глашка не пустила его: Александр Васильевич велел никого к барышне не пускать. Вот и весь сказ.
* * *
Второй труп обнаружился спустя два дня. Шубин о нем узнал случайно, из разговора скучающих полицейских – обыск в квартире закончился, но никто не расходился, все ждали приезда полицмейстера.
Хоть репортер и считал позавчерашнее происшествие перспективной основой для газетной статьи, даже название придумал: «Смерть с аптечной склянкой в кармане», но последние два дня пришлось посвятить исключительно «нехорошей» квартире, которая находилась на втором этаже прямиком над трактиром. Подняться в нее можно было по черной лестнице, не выходя на улицу.
Полиция давно пыталась выйти на карточных шулеров и хипесниц – проституток, обкрадывающих игроков, но прижать мошенников не получалось. Проигравшиеся и обманутые предпочитали молчать – боялись обнародования своих пагубных пристрастий.
Хипесники работали в паре: «кошка»-хипесница охмуряла клиента, ублажая в постели, а ее партнер-«кот» в это время шарил в карманах снятой одежды. Так что если карманы игрока не удавалось обчистить за карточным столом, их опустошали хипесники, когда он валялся в бесчувственном состоянии в кровати – редкая хипесница обходилась без сонного средства. Однако прижучить шайку не удавалось, потерпевшие не спешили жаловаться в полицию. Единственная возможность накрыть преступников – взять на живца. И таким живцом добровольно стал репортер криминальной хроники Лев Шубин.
Этой ночью в трактире шла большая карточная игра, но уйти с выигрышем счастливчику не удалось – местная хипесница раскрутила его на коньяк (на удачу!), который в буквальном смысле сшиб везунчика с ног. Шубин тоже попытал счастья за карточным столом, но действовал он осторожно. В первую ночь он лишь присматривался к игре, всем видом демонстрируя новичка, за карточный стол сел лишь под утро, и то лишь затем, чтобы не вызвать подозрение. У него отлично получалось изображать недалекого провинциала, только что вкусившего столичной жизни. Почуяв в нем перспективную добычу, ему позволили немного выиграть, дабы проснулся азарт. Позволили уйти с выигрышем и на вторую ночь. Значит, обчистят завтра, решил он. К этому времени он достаточно разобрался в местной «кухне».
Брать шайку решили под утро. После условленного знака Шубина в квартиру ворвался пристав с нижними чинами и пара агентов сыскной полиции. Обыск дал отличный улов: нашлись и украденные хипесниками ценности, и отравленный коньяк.
Под утро посетителей трактира вместе с обитателями квартиры собрали в большой и довольно грязной комнате. Туда же пригнали полураздетую хипесницу. Оставили в кровати лишь ее клиента по причине полного бессознательного состояния. Одни из задержанных жались к стене, другие, наоборот, вели себя дерзко, напоказ, но палку не перегибали – получить зуботычину от приставленного к ним урядника никому не хотелось. Время от времени людей выводили проблеваться – пойло, которое подавали в трактире, оказалось той еще отравой.
Тяжелый, смрадный дух комнаты смешивался с алкогольными парами, выдыхаемыми задержанными, и резким запахом гуталина от сапог пристава. Почувствовав тошноту – все-таки пришлось пригубить мерзкое зелье – Шубин вышел на воздух. Тут он и услышал разговор городового с околоточным надзирателем.
Поздним вечером, рассказывал городовой, на Тринадцатой линии нашли женский труп, по всей видимости, гулящая из неучтенных, без желтого билета.
– Эка невидаль, – фыркал в усы околоточный. – Пырнули ножом и все дела.
– А вот и нет, целехонька. Только лежит в луже крови и пузырек аптечный в руке зажат, да так крепко, что достать не смогли. Так с этой склянкой и увезли.
– Отчего ж померла-то?
Но городовой лишь развел руками.
– Где она сейчас? – вмешался в разговор Шубин.
– Известно где, – прозвучал ответ. – Пристав велел в морг везти, чтобы доктор осмотрел.
– Это правильно, – похвалил репортер.
Позевывая после бессонной ночи, он с надеждой взглянул в конец улицы: и где же этот чертов полицмейстер? Но пришлось прождать целый час, а затем еще полчаса – слишком уж фотограф усердствовал, делая снимки высокого начальства. Но и потом уйти не удалось.