Дмитрий Корсак – Улица Сумасшедшего Аптекаря (страница 13)

– Тогда остается только один вариант: кто-то отравил их намеренно. Не думаю, что они были знакомы, но что-то должно их связывать. Что о них известно?

Доктор помотал головой.

– Мы и имя-то знаем только одной из них – бедняжки с чахоткой. Крестьянкой вашей никто не интересовался, но оно и понятно: если она приехала на заработки из деревни, то вся родня там и осталась. Они о ее смерти и знать-то не знают. Что касается проститутки, то еще слишком рано, чтобы озаботились ее пропажей. Хотя, может, и озаботиться некому. Насколько я знаю, за телом девочки приходила мать, в полиции наверняка должен быть адрес.

Тепло распрощавшись с собеседником, Шубин зевнул и кликнул извозчика. Он уже хотел назвать адрес редакции, но рука сама потянулась к карману за двугривенным. Решка – еду в редакцию, орел – в полицию за адресом девчушки, решил репортер. Он приподнял руку в полной уверенности, что увидит цифру двадцать, но на него снова смотрела двухголовая птица.

Я быстро, успокаивал себя Шубин, одна нога тут, а другая уже в редакции.

Но быстро не получилось. На то, чтобы в его руках оказались адрес умершей девочки, пришлось положить два часа.

Давно наступило обеденное время, очень хотелось есть, но тратить время на обед казалось непозволительным расточительством. Куплю на улице расстегай и съем по пути, решил репортер, что тут же и исполнил. После сытного расстегая спать захотелось с новой силой.

Подавив длинный зевок, Шубин махнул извозчику.

– Куда изволите? – раздалось с козлов.

«В редакцию», – хотел сказать репортер, но вместо этого опять достал двугривенный. Никогда не считал себя азартным человеком, мысленно усмехнулся он, неужели три ночи за карточным столом так меня преобразили? «А что если загадать наоборот?» – промелькнула шальная мысль. Нет, сделаю как раньше. Не может же так статься, чтобы и в этот раз выпало одно и то же.

Он подкинул в воздух монетку и резко прижал ее к тыльной стороне ладони. Замер на мгновение, потом осторожно убрал руку. На него нагло пялился двуглавый орел.

Шубин не был фаталистом, но пройти мимо такого знака судьбы никак не мог. Значит, так надо, сказал он себе. Значит, это важнее, а господин полицмейстер подождет. Он развернул полученную в полицейском участке записку и назвал извозчику адрес. Варя Кормушкина жила почти в самой Коломне. Неблизко, но надо ехать. Оказалось, расследование захватило его куда больше, чем он думал.

День перевалил на вторую половину, движение на улицах стало оживленным. Извозчичьи пролетки обгоняли друг друга, повсюду слышались окрики: «Берегись! Держи правей!». Прохожие торопливо сновали между экипажами, едва не бросаясь под колеса. Извозчику приходилось лавировать, чтобы не задавить людей. Но чем дальше коляска отъезжала от центра, тем больше пустели улицы. Менялся и сам город. Дома мрачнели, становились однообразными и безликими, без декора и прочих красивостей. Мельчали надписи, а вскоре и вовсе сошли на нет – нищете реклама ни к чему. Хотя именно здесь вывески были бы к месту – закрыли бы собой уродливые пятна на стенах зданий. Но вся реклама сосредоточилась в центре. Как красив был бы Петербург, если бы не был занавешен рекламой, в который раз подумал Шубин. Безвкусные плакаты обезобразили город, заслоняя великолепную архитектуру прошлых веков. Казалось, торговые фирмы соревнуются друг с другом, чья вывеска займет больше места, чья надпись окажется самой крупной, одним словом, кто больше и удачнее изуродует город.

Квартира Вари выходила окнами в крохотный двор-колодец – сырой, темный, вонючий. Дети под окнами играли на куче золы, рядом распространяла миазмы зловонная лужа помоев. Черная лестница, с которой можно было попасть внутрь, пахла кошками и перепревшими щами.

На стук вышла мать девочки – нездоровая, сутулая женщина в глухом темном платье и черном кружевном чепце с лентами. Выслушала спокойно, затем пригласила войти. Шубин удивился, так как был готов к тому, что она не захочет разговаривать с репортером, но лишь потом сообразил, что, представившись, «репортера» опустил. Скорее всего, она приняла его за городского чиновника.

Бедная обстановка резала глаз, в комнатах отчетливо ощущалась сырость.

– Чем болела? – повторила вопрос Шубина мать девочки. – Чахоткой, чем же еще. У нас тут все ею болеют. Муж мой, царствие ему небесное, четыре года назад от этой пакости скончался, теперь вот Варенька. На болоте живем, гниль кругом, вот и кашляем, никак выкашлять не можем. Денег на лекарства нет, да и не помогут никакие лекарства. Уезжать отсюда надо, не для людей этот город, только куда уезжать? Старики всегда говорили: плохое это место, гиблое, проклятое.

Женщина перекрестилась и без перехода сменила тему:

– Один только немец-аптекарь и жалел Вареньку, отпускал микстуру бесплатно. Она в тот день в аптеку-то и пошла, только воротиться не сумела. Очень хороший человек тот аптекарь, даже помощника своего прислал узнать, помогло ли Вареньке новое лекарство. Расстроился тот очень, что Варенька умерла. – Скатившуюся слезу женщина промокнула краешком ленты.

– Что за аптека?

– На Седьмой линии, аптека доктора Пеля.

– У вас микстура не сохранилась?

– К чему она вам? – Женщина удивилась, но послушно принесла пустую склянку.

Бутылочка выглядела точно так, как та, что Шубин нашел у крестьянки, только этикетка оказалась обычной.

– А та, что в день смерти Варя забрала?

Мать девушки вздохнула и молча вышла. Вернулась она с другим пузырьком. По форме бутылочка выглядела родной сестрой предыдущей, но на этикетке вместо печатных букв от руки было написано «1/6».

– Разрешите, я ее заберу. – Решительный тон Шубина не предполагал отказа. – Позвольте еще узнать, не было среди знакомых вашей дочери молодой женщины из крестьян с толстой русой косой? Высокой, ширококостной?

– Нет, сударь, я не разрешала Варе знаться с низшим сословием.

– А женщины без определенных занятий, которая… Как бы выразиться помягче… Которая зарабатывает на жизнь, даря свою благосклонность мужчинам?

Если первый вопрос репортера заставил мать Вари недовольно поджать губы, то после второго она закаменела лицом и перекрестилась.

– Вот что, господин хороший, идите туда, откуда пришли, а ко мне дорогу забудьте. Очернить мою дочку никому не позволю.

Оказавшись на улице, подкидывать двугривенный Шубин не стал, он и так знал, что опять выпадет орел. Теперь его путь лежал прямиком на Седьмую линию Васильевского острова, в аптеку Пеля.

* * *

«У вас мало времени».

Почему-то эта фраза незнакомца прочно засела в голове. Что хотел сказать «египтянин»? Прозвище прочно пристало к незнакомцу. Случается такая ерунда, когда вскользь оброненное словцо не оставляет в покое, зудит и зудит в памяти. «Может, он вовсе не мне это сказал? – думал Куровский. – Может, он меня с кем-то спутал?» На следующее утро ему и вовсе стало казаться, что он все придумал. Предупреждение было забыто, мысли Константина полностью поглотила Альбина.

Он с утра предвкушал, как встретится с ней, высматривал в окно тонкую фигурку, но Аля не появлялась. Через двор, опираясь на трость, проковылял старик Пель и скрылся за дверью подвала. Через некоторое время из подворотни показался друг Вильгельма Дмитрий Иванович и тоже пропал в подвале. В последнее время он появлялся во владениях Пеля почти каждый день. Но что могло связывать старого аптекаря, которого считали колдуном и чернокнижником, с выдающимся ученым? Злые языки поговаривали, что общим у них был сорокаградусный раствор спирта, но не каждый же день пить?

То и дело поглядывая в окно, Константин пытался работать. Получалось плохо. Он даже забыл добавить опиум в парегорик. И хорошо, что сам заметил, а то пришлось бы потом краснеть.

Перед самым обедом Куровскому сообщили, что его зовет Александр Васильевич. Быстро сняв фартук и нарукавники, Константин пригладил волосы и поспешил к начальству.

Владелец аптеки пребывал не в духе. Обычно спокойный и доброжелательный, сейчас он выглядел хмурым. Умные, внимательные глаза смотрели исподлобья, усы сердито топорщились. Пель не предложил Константину кресло, пришлось стоять навытяжку, словно провинившийся школяр перед классным надзирателем. Было заметно, что предстоящий разговор тяжел для самого Пеля. Он поправил и без того стоящую ровно чернильницу и переложил стопку бумаг на другую сторону стола. За это время Константин чего только не передумал: и что на него нажаловался старший провизор, и что клиенты не довольны изготовленным препаратом, и… Да мало ли что! На ум приходили самые нелепые предположения, однако вычислить тему предстоящего разговора ему так и не удалось.

Пель, наконец, решился. Он распрямился в кресле и положив ладони на мраморную столешницу.

– Если вам дорого ваше место в моем предприятии, попрошу оставить Альбину Альфредовну в покое. – Голос аптекаря звучал натужно, неожиданно прорезался немецкий акцент, которого у Пеля никогда не было: «Если фам тторого фаше место…»

Константин опешил. Такого он никак не ожидал.

– Фпреть папрашу больше с ней не гуляйть.

– Александр Васильевич, да как же… – Мысли в голове Куровского скакали мартовскими зайцами. – Да мы же… Да я…

Наконец ему удалось взять себя в руки. Почему он должен оправдываться? Он ведь не сделал ничего дурного. Он прямо взглянул Пелю в глаза.