Дмитрий Корсак – Хозяева истории (страница 8)

– Я не растерялся, – повторил Козлов. – Я быстро оценил обстановку и выстрелил в преступника, но одновременно со мной огонь открыла охрана Ратника. Они и ранили девушку.

– Неправда! – раздался крик из зала. – Тот человек стрелял не в Ратника, он целился в девушку, которая была вместе с певцом. И не выглядел он сбрендившим садистом, как хотят его тут представить. Вранье все это!

В зале поднялся ропот.

– Зал, тише! – шикнул на зрителей ведущий. – Молодой человек, представьтесь, пожалуйста.

Камера показала крупным планом выпрямившегося во весь рост молодого человека. Прежде чем он представился, я узнала Андрея Крылова.

– Я был там, в тот самый момент… – громко сказал Андрей.

– А-а-а… значит, вы и есть тот нарушитель, пробравшийся через черный вход? Как себя чувствует ваша подруга? Она была ранена?

– Вероника в коме, состояние тяжелое.

Холеное лицо ведущего скорбно вытянулось.

– Сочувствую вам. Может быть, нужна помощь?

– Спасибо. Вчера из Германии прилетел нейрохирург. Может, помощь нужна родителям Вероники, я не знаю. Я сюда пришел не ради помощи. Я хочу рассказать правду. Все было не так, как говорит Козлов. – Зал снова загудел встревоженным ульем. – Тот человек вовсе не собирался убивать Ратника, он стрелял в его спутницу. Если бы Вероника не налетела на стрелка, Ратник, скорее всего, остался бы жив. А Веронику застрелил Козлов, не охрана певца. Я все видел…

Первым не выдержал Козлов.

– Да что ты видел? – сорвавшись с места, он бросился к Андрею. – Кому вы верите? Мне, сотруднику полиции, или этому молокососу? Меня к награде представили!..

Подоспевшая охрана с трудом оттащила разбушевавшегося прапорщика.

И вот тут в зале началась полная неразбериха. Одни кричали об обмане, другие считали, что Андрей сошел с ума, кто-то ругал невоспитанную молодежь, кто-то – нерадивых ментов, стреляющих в малолеток. Ведущий пытался утихомирить зрителей, но получалось плохо: его голос тонул в неутихающем гвалте. Люди вскакивали с мест и бежали на сцену.

Каким-то образом Андрею удалось завладеть микрофоном.

– Я всего лишь хочу рассказать правду, – крикнул он. – Кто-то ведь должен это сделать, когда вокруг одно вранье!

Следующий кадр запечатлел, как ведущий скрестил перед камерой руки и рявкнул раздраженно:

– Эфир закончен. Охрана, выведите молодого человека.

Несмотря на поздний час, я заварила чай. Все равно не засну, слишком насыщенным оказался сегодняшний день. Но, по крайней мере, теперь я могла предположить, почему личность Андрея Крылова заинтересовала шефа: все дело в гибели Ратника.

Я взяла первый попавшийся клип певца. Специально не стала смотреть с телефона, вывела изображение на большой экран, подключив хорошие звуковые колонки. Видеоряд и звук были шикарными – сразу видно, работали профессионалы. Визуальные эффекты, сам певец, снятый крайне выигрышно, крупные планы восторженных и плачущих зрителей на концертах – все вместе даже на меня произвело впечатление, а ведь я – человек подготовленный. Когда Ратник пел «протяни руку», зал в едином порыве вскинул руки к сцене, и я вдруг почувствовала, как моя рука дернулась к экрану. Этот человек мог делать с залом все, что пожелает.

Потом, вспомнив, чему меня учили, я нашла выступление Ратника на концерте – не нарезку, сделанную профессионалом, а выступление целиком, снятое любительской камерой – и просмотрела его без звука. Затем отдельно прослушала звуковую дорожку, без изображения. И вот тут вся магия исчезла. Неплохой певец с хорошим голосом и техникой, удачный репертуар, но не более. Не уникальный, не особенный, просто один из. Не было в нем той особой харизмы, способной заставить зал плакать. Откуда же такое поистине магическое воздействие на зал? И, конечно же, я не поверила Андрею, что убить хотели не Ратника.

День второй. В логово к чудовищу

– Зачем тебе ехать в часть? – сварливо осведомился шеф.

Мой утренний доклад он выслушал, ни разу не перебив и не уточнив ни один из моментов. Это был плохой признак – значит, работа сделана не так, как ему хотелось. Обычно после столь долгого молчания следовал сокрушительный разнос, но сейчас шеф не произнес ни слова. Тишину в кабинете нарушало лишь тиканье настенных часов. Вскоре к нему присоединилось постукивание авторучкой по столешнице. Это был признак замешательства – как будто бы всегда и во всем уверенный полковник Ремезов сейчас в чем-то сомневался. Хотя, скорее, в ком-то – во мне. Как иначе расценить это недовольное «зачем тебе ехать в часть»? Я что – в салон красоты отпрашиваюсь?

– Здесь у нас все схвачено. Оперативники дежурят у дома Андрея, следят за его матерью и другом, Демин остался в больнице на ночь. В городе Крылова нет. Хотя должен быть. Некуда ему больше податься.

Полковник молчал.

– Мы не знаем причину, по которой парень покинул часть. Не знаем обстоятельств, при которых это произошло, – я старалась говорить убедительно. – Может, он вообще никуда не убегал, и в части до сих пор, – добавила я.

Зря я это сказала.

– Ну да, – хмыкнул Ремезов. – И начальник части решил побеспокоить серьезных и очень занятых людей шутки ради?

– Вот этого не знаю. Знаю только, что в городе Крылова нет, – продолжала упорствовать я. – А чтобы понять, почему нет, мне нужно побывать там, откуда он сбежал, и пообщаться с теми, кто может пролить свет на побег.

– Якобы побег, – неожиданно для себя добавила я.

Шеф побарабанил пальцами по столу, потом встал и подошел к окну, которое выходило на набережную. Мне так не повезло: из окна своего кабинета я могла видеть лишь порядком захламленный внутренний двор здания.

Полковник всегда смотрел на город, когда размышлял. Что именно в данной ситуации требует размышления, я не понимала, но ему виднее. Проводив взглядом плывущий по реке кораблик, шеф вернулся за стол.

– Ладно, езжай, – разрешил он. – Отдел не светишь. Вечером доложишь.

Четыре часа спустя моя машина остановилась перед массивными железными ворота, выкрашенными в зеленый цвет. На каждой створке ворот, прямо по центру, была приляпана некогда красная пятиконечная звезда. Сейчас краска облупилась, проступила ржавчина. «Контрольно-пропускной пункт» – гласила выцветшая табличка на дверях здания размером с собачью будку.

Пропустили меня легко – видимо, шеф позаботился. Молоденький солдат с автоматом наперевес быстро проверил мои документы, отдал честь и с видимым усилием нажал на рычаг. Ворота содрогнулись и с жутким скрежетом отъехали в сторону, впустив мою машину на территорию части.

Я припарковалась на местной стоянке, втиснувшись между черным «Ниссаном» и серым «Вольво». Спустя десять минут я уже переступала порог кабинета подполковника Ершова – главного после Бога в этом захолустье. А еще через десять минут у меня создалось впечатление, что я смотрю давно поставленный и уже порядком поднадоевший зрителям спектакль, а именно – арию командира части.

Невысокий, крепенький с красной щекастой физиономией любителя коньяка и женщин подполковник Ершов долго распинался о роли армии в нашем обществе, выражал озабоченность историческим моментом, сетовал на уровень физической подготовки современных призывников и их низкие моральные качества. Слова были правильными, но не было в его глазах воодушевления, а в голосе искренности, он словно твердил заученную роль. В нужных местах он вскакивал с кресла, изображая волнение, либо задумчиво проходил по кабинету, демонстрируя заинтересованность. Однажды, в особо доверительный момент, он подсел ко мне за длинный офисный стол и, обдав волной дорогого одеколона, попытался обнять за плечи.

Мне это надоело.

– Значит, у вас все прекрасно и проблемы исключительно в самом Крылове?

– Конечно! – Ершов вновь подсел ко мне. – Искренне рад, что вы меня понимаете! Семья, школа не подготовили парня к армейской службе! В этом наша беда. Современная молодежь…

– Но в таком случае, – прервала я разглагольствования подполковника, – мне тем более хотелось бы увидеться с сослуживцами Крылова. Ведь именно им он мог рассказать о своих проблемах и ближайших намерениях. К тому же, хотелось бы убедиться, что с вашей стороны предприняты все возможные действия по поиску пропавшего.

Подполковник расплылся в фальшивой улыбке:

– Мы всегда открыты для сотрудничества с органами правопорядка.

Через пять минут я была отпущена с заверениями в полном содействии: «Все, что угодно, от моего кабинета и до плаца, от полигона и до кухни, разговаривайте, смотрите, расследуйте, нам скрывать нечего». В сопровождении юного лейтенанта Бражника – того самого Бражника, чей рапорт я читала вчера утром, и который теперь испуганно косил на меня глазами, – я добралась до казармы.

Три подстриженных под ноль балбеса – длинный с большими ушами, маленький с веснушками и курносый с густыми черными бровями – уже поджидали меня на трех составленных в ряд стульях, и ни в какую не желали идти на откровенный разговор. Только пялились на мои коленки. Сейчас, по прошествии нескольких часов, превосходная идея одеться поженственнее, дабы развязать языки отвыкших от женского общества юнцов, уже не казалось мне такой замечательной – от короткой юбки и высоких каблуков были одни неудобства.

Через приоткрытое окно с плаца доносилось бодрое «ррраз-два», а в самой казарме витал удушливый запах пота и грязных носков.