Дмитрий Корсак – Хозяева истории (страница 5)

Вдохнув поглубже, я открыла дверь отделения. Но прежде чем я до нее добралась, пришлось поплутать среди корпусов – за год больничный городок сильно изменился. Одни строения исчезли, на их месте возникли другие. Между хирургическим корпусом и отделением интенсивной терапии вклинилось новое здание, бессовестно сверкающее на солнце застекленным фасадом.

В холле меня уже ждал Демин. Оставив оперативника наблюдать за домом Крыловых, он решил присоединиться ко мне в больнице. «Чую, здесь перспективнее», – сказал Александр при встрече.

Хотя фасад больницы и изменился, порядки остались прежними, как и вахтер. Бдительный до вредности, он, словно сфинкс, задавал всем один и тот же вопрос:

– К кому?

– К Иртеньевой на интенсивную терапию, – честно призналась я, собираясь пройти.

– На интенсивную не положено.

Я оглядела вывески. В корпусе помимо реанимации расположилось гинекологическое отделение.

– А если бы я сказала, что к Ивановой на гинекологию, то пропустили бы?

– Туда бы пропустил, – кивнул «сфинкс».

– Но вы же ничего не проверяете, – завелась я. – А если никакой Ивановой здесь нет, если я все придумала? Сказала на гинекологию, а сама пойду в реанимацию?

– Ф-ф-ф! – фыркнул вахтер. – Мне сказано пускать – пускаю, сказано не пускать – не пускаю. А сильно умные вроде тебя вообще сейчас домой пойдут.

Ситуацию разрядил Демин, авторитетно помахавший удостоверением. Но вахтер не успокаивался:

– А девушка?

– Девушка со мной, – отрезал Сашка и туманно добавил: – В интересах следствия.

Оказалось, что отделение интенсивной терапии переехало в новое здание – то самое, вклинившееся, с застекленным фасадом.

Переход из старого корпуса в новый, казалось, перекинул нас лет на двести вперед, из века девятнадцатого в век двадцать первый. Идеально белые стены, светло-серое покрытие пола, современные светильники на потолке и шеренга стеклянных боксов вдоль всего коридора. И никакого больничного запаха. Сестринский пост с солидным пультом был пуст. Да и вообще в отделении почему-то не было ни души за исключением больных, мирно лежащих в своих боксах. Лишь ненавязчивая мелодия, раздающаяся из невидимых динамиков, говорила о том, что персонал где-то здесь. Поверить в то, что этот заунывный мотив звучит для больных, не получалось.

– Кто вас пропустил? Здесь нельзя находиться посторонним. Выйдите немедленно!

Кажется, насчет «ни души» я поторопилась: навстречу к нам спешил очень важный и очень сердитый доктор в светло-зеленой медицинской униформе. Весь его вид выражал негодование, даже куцая рыжая бороденка топорщилась от возмущения. Очки в тяжелой оправе гневно нацелились на нарушителей, то есть нас.

Но и на этот раз Сашкино удостоверение оказало поистине магическое действие: доктор как-то сразу утратил грозный вид, превратившись в молодого и сильно усталого врача. Он на секунду застыл, переваривая наше превращение из нарушителей порядка в служителей закона, и затем уже обычным голосом предложил свою помощь. По счастливой случайности этот бородач и оказался лечащим врачом Вероники.

Вероника лежала в третьем от входа боксе. Мы остались снаружи, разглядывая девушку через стекло.

– Внутрь нельзя – стерильная зона, опасность инфекции, – строго предупредил доктор.

И хотя объяснение, на мой взгляд, прозвучало несколько надуманно – ведь сам-то он туда заходил в обычной, не стерильной, одежде, но делиться своими сомнениями я не стала.

Белая простыня закрывала девушку до подмышек, тонкие исхудалые руки, еще хранившие едва заметный золотистый загар, безвольно покоились поверх нее. Я обратила внимание на изящные кисти с длинными пальцами. Не часто сейчас встретишь такие аристократические руки. Слева и справа от кровати мерно попискивали, усердно рисуя разноцветные графики, мониторы. От стойки с аппаратурой к телу шли провода, штатив с капельницами, игла в вене – типичные атрибуты реанимации. Но больше всего меня поразило плотно забинтованное до самой шеи лицо.

– Что с ней такое? – спросил Демин.

– Состояние комы. Вам знакомо такое понятие?

Мы дружно кивнули, а врач, почувствовав себя увереннее, принялся сыпать медицинскими терминами и диагнозами. При этом обращался он исключительно к Александру, считая его главным в нашей паре. Ох уж эта мужская солидарность.

Поняла я следующее. Вероника получила черепно-мозговую травму и огнестрельное ранение грудной клетки, перенесла сложную операцию. Безусловно удачную – больничный хирург постарался на славу, да и приглашенный затем из Германии нейрохирург сработал поистине виртуозно. И хотя все проблемы были устранены, из комы Вероника так и не вышла. Сердце работало нормально, дышала она сама, мозг функционировал, но в сознание девушка не приходила, несмотря на все усилия врачей. А усилия были приложены немалые – практически все, что могла предложить современная медицина, по словам доктора. Но самым необычным в этой истории было то, что в таком состоянии девушка находилась почти полтора месяца.

– А что у нее с лицом? – спросила я.

– Последствия ранения.

– Но ведь уже больше месяца прошло, неужели не зажило? Зачем так сильно бинтовать? – удивился Александр.

Врач недовольно поморщился – я тоже не люблю, когда лезут не в свое дело, да еще и дают советы, – но все же снизошел до ответа:

– Пластика, делаем постепенно.

– Пластика? – опять удивился Демин. – Больной в коме делают пластику? В обычной больнице? Я не ослышался? Вот, видишь!

Демин картинно развернулся ко мне:

– А говорят, что у нас плохая медицина и денег в бюджете совсем нет.

Врач опять поморщился всем своим видом говоря «а не пошел бы ты», но сдержался и сквозь зубы буркнул:

– Тут особый случай.

– И когда она очнется? – встряла в разговор я.

– Мы родственникам не говорим, но шансов с каждым днем становится все меньше.

– А вот, кстати, насчет родственников, – подхватил тему Демин. – Кто ее навещает?

– Мать почти каждый день приходит. Стоит здесь, смотрит, плачет.

– И пускаете?

– А что делать? Несчастная женщина. Внутрь бокса, конечно, нет, но пусть хоть из-за стекла посмотрит на дочку.

– Вчера и сегодня утром кто-нибудь приходил кроме нее?

Доктор решительно помотал головой – ни вчера, ни сегодня никого не было, в этом он был абсолютно уверен. По нашей просьбе врач вызвал медсестру, которая дежурила в боксе Вероники в то время, когда врача не было на месте. Она тоже никого не видела. По телефону тоже никто не интересовался состоянием Вероники.

В кармане доктора пискнул смартфон. Прочитав сообщение, он засуетился:

– Простите, срочно вызывают в приемный покой. Попытка суицида. Три дурехи наглотались какой-то дряни.

– Опять?! – медсестра всплеснула руками.

– Часто у вас такое? – сочувственно поинтересовался Демин.

– В последний месяц прямо беда, – прозвучал ответ.

Они уже были готовы разбежаться в разные стороны, но я ухватила доктора за рукав и показала фотографию Андрея. Мельком взглянув на экран, он категорически покачал головой. Впрочем, если Андрей здесь не объявился до сих пор, это не значит, что он и дальше не появится. Поэтому мы с Александром разделились. Демин остался на отделении, а я, представившись журналисткой, договорилась о встрече с Романом, другом Андрея.

– Только выключите эту шарманку, – услышала я за спиной недовольное ворчание Александра. – А то у вас скоро будет еще один пациент. В психиатрии.

Больничный корпус я покинула через приемный покой – не хотелось встречаться со «сфинксом». В отличие от сонного отделения реанимации здесь царила суматоха. Пришлось пробираться к выходу, уворачиваясь от каталок и родственников больных.

Доктор не обманул – во дворе стояли три машины «скорой». Их водители – пожилые, степенные – курили в сторонке.

– Представляешь, – рассказывал один, – они там настоящий алтарь устроили – фотку этого певца поставили, свечи зажгли, цветы…

– Ага, – подхватил второй, – не просто фотку, они ее в оклад вставили, как икону.

– Не понимаю я нашу молодежь, – первый прицелился и бросил окурок в урну. – Нравится тебе артист, ну так купи билеты на концерт, дома слушай сколько влезет. Убили его – пожалей, но травиться-то зачем?

– И не говорите, – посетовал третий, – в наше время такого не было.

Видимо, обсуждали «трех дурех», о которых говорил врач, догадалась я.

Обратный путь я срезала через больничный сквер. Густая тень, отбрасываемая кронами старых деревьев, плела причудливые узоры на дорожках, покрывала серой ажурной шалью белые скамейки. Где-то вверху чирикали невидимые воробьи. Внизу, около скамеек, в поисках крошек суетились голуби. К ним по траве осторожно пробиралась черная кошка.

Навстречу мне попадались больные в пестрых халатах и тренировочных костюмах. Кто-то брел под руку с пришедшими навестить родственниками, другие ковыляли сами, разминая затекшие от долгого лежания ноги, третьи грелись на лавочке под теплыми лучами августовского солнца.

Я и сама не поняла, почему обратила внимание на молодого парня, почти мальчика, с забинтованной головой. Наверное, потому, что он был босиком. Зато легкие хлопчатобумажные брюки и темно-зеленая толстовка выглядели вполне неуместными в больничном дворе. Он сидел на скамейке, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Сначала мне показалось, что он дремлет, пригревшись на солнце, но когда я поравнялась с парнем, меня поразил контраст расслабленной позы и плотно сжатых в напряжении губ. С таким лицом только на бой выходить, а не загорать в сквере.