Дмитрий Коровников – Курсант Империи - 20 (страница 3)

Пуля ушла ему в глаз. Не в панцирь, не в клешню, не мимо — прямо в круглую чёрную бусину размером с монету, и как это получилось, я объяснить не смогу. Клешня разжалась. Тварь скользнула по ноге, скребнула по броне на прощание и полетела вниз, к своим. Свои приняли её без соболезнований и без особого интереса.

Дальше был подъём. Ратник всё ещё что-то доказывал мне по поводу голени, лебёдка гудела, дерево уменьшалось в размерах, и я вплыл в квадрат света, обрамлённый краем люка.

Десантный салон аэролёта я тоже помнил по Новгороду: с откидными сиденьями, рифлёный пол, красный дежурный свет, от которого у всех лица делаются одинаково нездоровыми. Здесь всё было то же самое, только народу меньше — ровно ноль. Люк за мной захлопнулся. Гул турбин стал глуше и ровнее, из рёва превратился в вибрацию под ногами, и я стоял на этом полу, покачиваясь, с пустым пистолетом в руке и без единой мысли в голове, кроме той, что пол не движется и не пытается меня съесть. Уже хорошо.

Дверь в кабину была открыта. Оттуда, с левого кресла, повернулась пилот, и я её наконец, увидел.

Яна Бекетова сидела вполоборота, одной рукой держа машину, лётный шлем с поднятым забралом, комбинезон, лицо, подсвеченное снизу приборами. Она смотрела на меня так, как смотрят на посылку, которую заказывали давно и уже перестали ждать: любопытство, проверка комплектации, лёгкая насмешка над собственным терпением. Насмешка удерживала лицо в рамках устава. Всё остальное в этом взгляде с уставом не сверялось.

Я стоял с открытым ртом. Осознал я это по тому, что в рот залетела пыль, а закрыть его не получалось: лицо занялось чем-то другим, чем-то широким и глупым, и мышцы сдались этому без боя.

— Рядовой, — сказала Яна. — Рот закройте. Вы в кабине боевой машины, а не в кондитерской.

— Ты, — сказал я. На большее словарного запаса не хватило.

— Удивлён? — Улыбнулась она щёлкнула чем-то на панели, и машина осталась висеть сама, а Яна расстегнула ремни, выбралась из кресла и остановилась передо мной в шаге. Оказалось, что она мне по плечо — при моём нынешнем росте в бронескафе и при моей нынешней осанке. — Ну и видок у вас, рядовой Васильков. Как знала: мужиков нельзя оставлять без присмотра.

Пистолет я уронил в кобуру не глядя. Потом обнял её.

Обнимать человека, когда на тебе ратник, — отдельное искусство. Броня усиливает движение, и то, что снаружи выглядит объятием, внутри рассчитывается как захват; руки я держал так, будто передавал ей хрустальную вазу. Вернее, будто сам был этой вазой и боялся расколоться. Яна прижалась щекой к нагруднику — к горячему, пропылённому композиту, заляпанному дрянью из скорпионов, и не отодвинулась. Я чувствовал через броню, как она дышит. Что чувствовала она через мою броню, знать не хотелось: состоял я в этот момент в основном из пота и горелого песка.

— Живой, — сказала она в нагрудник.

— Кажется. Ещё не проверял.

— Проверим. Позже.

И вот между этими «живой» и «позже» внутри у меня открылся ящик, который я держал закрытым все последние недели, и из него, как из плохо собранного шкафа, посыпалось всё и разом.

Она сказала в мегафон: «нужен мне». Я это услышал. Что нужен Империи — не новость: Империя без штрафника Василькова не обойдётся, кто ж ещё полезет туда, куда приличным людям нельзя. А вот второе... На Новгороде-4 между нами кое что начиналось. Начаться толком правда не успело: после победы над богомолами нас отправили в отпуск на Новую Москву-3, а вернулся я на планету уже когда капитан Бекетова перевелась, куда именно, рядовым не докладывают. Я погрустил. Скажу как есть: недолго. Молодость, лёгкий характер и, да, влюбчивость — от этой характеристики мне не отвертеться, факты свидетельствующие против меня.

За это время я успел закрутить роман с Ташей Николаевой, которая потом оказалась не Ташей, и не журналисткой, а капитаном ордена ушкуйников. И это ещё не всё. Была Катя Семёнова, сестра моего погибшего однополчанина, с которой роман не начался только потому, что я в тот день убегал от полиции и от ИСБ, а одновременно бегать и ухаживать сложновато. Но, думать о Кате я не перестал. Ни в одну из этих ночей.

Так что капитан Бекетова с путями, разошедшимися с моими на десятки звёздных систем, признаюсь, постепенно отходила в моём сердце на задний план. Туда, где хранят хорошие воспоминания, к которым никто не собирается возвращаться.

И вот она стоит, прижавшись щекой к моему нагруднику, и смотрит на меня — тем самым взглядом. Я прочитал его даже сейчас, будучи на взводе, с песком за воротником и с ногой, ещё не решившей, моя она или нет. Читалось ясно: Яна ждёт продолжения. И ждёт сильнее, чем в нашу первую встречу.

Проблема, сказал я себе. Отложим. У меня сегодня уже была очередь из проблем, и эта — единственная, которая не собиралась меня съесть. Пусть постоит в конце.

— Садись в правое, — сказала она и хлопнула по нагруднику, как хлопают по борту машины. — Штурмана у меня нет, будешь за него. Нажимать ничего не надо, только смотреть в окно и восхищаться.

Кресло второго пилота приняло ратник со скрипом, но приняло. Панель светилась перед носом: экраны, шкалы, тепловизор, на котором серо-зелёным шевелилось то, от чего я только что упорхнул наверх. Яна вернулась в своё кресло, легла ладонями на штурвал, и машина, почуяв хозяйку, чуть просела и пошла вокруг дерева по кругу. Под брюхом снова заработал бортовой пулемёт — короткие, ленивые очереди, будто она не стреляла, а поливала клумбу из шланга.

Что происходило внизу, я видел в тепловизоре. Скорпионы уходили. Те, что висели на стволе, сползали и бросались от дерева врассыпную; те, что толпились у корней, разбегались лучами по песку и ныряли в него один за другим, как ныряют с бортика по свистку тренера. Круг под деревом пустел с такой скоростью, будто там объявили проверку документов. Через минуту на экране остались только серые кляксы остывающего хитина да десяток недобитых, дёргавших лапами.

— Смотри-ка, — хмыкнул я. — Быстро соображают.

— Ещё бы. — Яна дала короткую очередь по одному из уходящих; тварь споткнулась и осталась лежать. — Как только увидели, что тебя не достать, — всё, представление окончено, зрители расходятся. Под пулемётом стоять они не любят. Совсем не как насекомые себя ведут, правда?

— Я уже второй день пытаюсь считать их насекомыми. Получается плохо.

— И не старайся. Я тут второй месяц, и у меня тоже не получилось.

Я посмотрел на неё. Она вела машину, не поворачивая головы, и говорила ровно, по-рабочему, как докладывают о погоде.

— Эскадрилью перевели сюда, на Караим-4, когда скорпионы всерьёз пошли на поселения. С тех пор отсюда не вылезаем. — Пауза; очередь; пауза. — А потом я узнаю, что в одном из брошенных посёлков сидит тринадцатый штрафной, собирается за периметр на разведку, и что в нём — некий рядовой Васильков. — Тут она всё-таки повернулась, и подсветка приборов сделала с её лицом то, что фары раньше делали с хитином: превратила в зеркало, и в нём я увидел себя — ошалевшего, счастливого и в саже. — Скажите, рядовой Васильков, вы верите в судьбу?

— С этого дня я верю в лебёдку.

— Правильный ответ. Судьба — это для романов. — Взгляд девушки задержался на мне на секунду дольше, чем требовалось для управления машиной, и вот в этом взгляде романтики было ровно столько, чтобы я решил с определением не спорить.

— Как ты меня нашла? — спросил я, чтобы уйти с тонкого места.

— За это благодарите своего дворецкого.

Я моргнул.

— Ипполита?

— Не знаю, как его зовут, мы не знакомились. Робот-андроид: очень вежливый, очень настойчивый и очень разговорчивый. Утром он прилетал в столичный полис забирать у местной обороны аэробагги и на любой вопрос отвечал очень развёрнуто. Особенно на вопрос, кому он эти багги везёт. Полковник сил обороны хотел от него избавиться любым способом, и я помогла — уговорила выдать машины и топливо. Из чистого любопытства. — Слово «чистого» было произнесено таким тоном, что его можно было вынести из фразы без потерь для смысла.

Мозаика в моей голове сложилась с опозданием, зато со щелчком. Женщина-офицер местного гарнизона, которая «приняла живейшее участие». «К слову, она красива» и «оцениваю по симметрии». Расспрашивала про батальон — и Ипполит, который в жизни не бывал на Новгороде-4 и не мог знать, кто перед ним стоит, выложил ей всё: где мы сидим, что затеяли, сколько нас. Она удивилась совпадению раньше меня и ничего мне не передала. Разумеется. Зачем передавать, когда можно потом появиться из ночи с пулемётом.

— Ты знала, — улыбнулся я. — Ты уже тогда знала, что я здесь.

— Я знала, что здесь тринадцатый штрафной и что среди них некий Васильков, о котором дворецкий говорит в основном сокрушённым тоном. — Она пожала плечами. — Дальше проще. С этими тварями я работаю не первую неделю и знаю, насколько они умнее, чем выглядят, поэтому и слушала эфир. Всё, что связано со скорпионами, даже если это меня не касается. И вот полчаса назад, на всех частотах, до каких он смог дотянуться, начал кричать какой-то робот. Что на аэробагги его господина совершено нападение. Что господин просит помощи. Что метка господина пропала с экрана. Что он требует, настаивает и ходатайствует. Обращения вперемешку со стенаниями заполнили эфир. Будь у твоего слуги доступ к государю-императору, он бы и его с постели поднял.