Дмитрий Коровников – Курсант Империи - 20 (страница 2)

Ветка под моей ногой хрустнула и ушла из-под подошвы вместе с опорой и представлением о том, что такое «стоять». Я только успел только вбить левую перчатку в ствол: бронированные пальцы прошили кору и вошли в сухую сердцевину по самые запястья. И на этом я повис. На одной руке, над копошащейся тьмой, болтая ногами, как школьник на турнике, который переоценил свои силы на глазах у девочек. Держал меня, если по правде, не я, а бронескаф: сервоприводы перчатки сжались и застыли, и мне оставалось следить лишь за тем, чтобы дерево держало ратник. Кисть внутри перчатки при этом жила своей жизнью: пальцы затекали, локоть тянуло, а плечо честно докладывало, что не подписывалось висеть на нём вместе с бронёй, оружием и всей моей биографией. Внизу, метрах в пяти, копошилось, щёлкало и лезло.

Что делает человек в такой позе? Правильно. Поёт.

— Всё хорошо, прекрасная маркиза, — сообщил я тварям внизу и свободной рукой снова выдернул винтовку из-за спины.

Стрелять было неудобно, неточно и совершенно не по уставу. Зато скорпионы, к их чести, помогали как могли. Первую очередь я всадил в ближайшего, в переднюю пару лап; он сорвался. Вторую — в того, что пошёл вместо него, и он тоже сорвался, но не сразу, а с задержкой, как будто раздумывал. Отдачу ратник глотал, качая меня на руке, и между очередями приходилось ждать, пока меня перестанет мотать. Пуля, лапа, падение. Пуля, лапа, падение. Ритм получался почти музыкальный, и я добросовестно вписывал в него куплеты. Внизу с каждым куплетом кто-то падал. Такого успеха у публики я не имел ни на одной вечеринке.

Третий скорпион был умнее. Или голоднее. Он держался на стволе еле-еле, зацепившись за кору и за спины собратьев, и, вместо того чтобы лезть, привстал и махнул клешнёй. Удар пришёлся по цевью, кисть онемела, и ШАВС упала вниз, в темноту, коротко стукнув по чьему-то панцирю.

Правая рука дёрнулась к набедренной кобуре раньше, чем я успел ей это приказать. Пистолет выскочил из кобуры сам, будто ждал этого весь вечер, и я нажал спуск, целясь примерно туда, где лапы цеплялись за кору. Пистолетные пули для лидскорпиона — щекотка, и любую другую тварь они бы только разозлили. Но, эта висела на честном слове. Слово кончилось. Лапы разжались, скорпион накренился и ушёл вниз, сдирая за собой ещё двоих.

— А-а-а! — заорал я. Что именно, не помню; кажется, что-то победное, из категории «знай наших».

Крик оборвался сам, и вместо него по спине под бронёй прошёл холод. Медленный, липкий. Я стрелял очередью. Не считая. И если выпустил всё...

Планка индикатора на затворе горела одной чёрточкой.

Один патрон.

Я выдохнул так, будто из меня выпустили весь воздух, и, наверное, впервые в жизни обрадовался цифре «один». Странная арифметика: за один патрон, оставленный себе, я испугался сильнее, чем за все выстрелы в тварей вместе взятые. Страх перед тем, что тебя сожрут живым, оказывается сильнее страха собственной рукой вышибить себе мозги. Не знал. Теперь знаю.

Под ногами уже скребли по коре следующие. Я откинул забрало, развернул пистолет и навёл его себе в лицо.

И остановился. Стрелять себе в глаз — будет смотреться некрасиво даже по меркам штрафбата. Картина получится такая, что перед мужиками неудобно.

Я включил передачу. Канал ответил той же глухой ватой, что и весь вечер. Слышат меня или нет, я не знал, но говорил на всякий случай отчётливо, как диктуют адрес.

— Всем, кто слышит. Это Васильков. — Голос сорвался, и я откашлялся, будто дело было в пыли. — Толик, брат, байку про ресторан на орбите я тебе так и не дорассказал. Считай, что было смешно. Папа... за «мажорчика» спасибо, я привык. Капеллан, помолись по своему разумению, тебе виднее. Мэри... — Тут я замолчал дольше, чем собирался, и договорил другое, не то, что хотел: — Держись там. Кроха, поешь за меня после боя. Ипполит, отбой пешему маршруту. Это приказ.

Эфир шипел. Скорпионы скребли.

А потом сквозь шипение, на самом краю слышимости, приём выдал мне обрывок чужого разговора: Папин бас рычал что-то про «правее, правее, мать вашу», и в ответ Толик кричал, что видит, что заходит, что ещё чуть-чуть. Не мне. Они дрались где-то в своих квадратах, за себя и за своих, и правильно делали. Я послушал их секунды три, как слушают из-за стены соседскую свадьбу, на которую тебя не позвали, и выключил. Уходить под такое звуковое сопровождение не очень хотелось.

По-прежнему держа пистолет, а пальцем нащупал кнопку на воротнике. Шлем расстегнулся с сытым щелчком, и я стряхнул его с головы — он полетел вниз и пропал в темноте. В лицо ударил ночной воздух: сухой, чужой, пахнущий горелым и той сладковатой дрянью, которой пахнут раздавленные скорпионы. Сразу навалились новые звуки: шорох сотен лап, скрип коры, далёкий, еле различимый шелест ветра над барханами. Без шлема пустыня оказалась куда громче.

Пистолет лёг к виску, холодный даже сквозь пот. И тут я поймал себя на том, что улыбаюсь. Я только что спорил сам с собой о том, в какую часть лица стрелять, твари внизу этого спора всё равно не оценят: сожрут до косточек всё, возможно, включая косточки. Какая разница, где будет дырка. Кажется, я даже хмыкнул.

Палец уже лёг на спуск.

В следующее мгновение пустыня внизу вспыхнула.

По стволу дерева, по копошащейся массе у корней прошли трассы — толстые, оранжевые, крупнокалиберные, с частотой швейной машины и звуком, который ни с чем не спутаешь: тугие удары в дерево и влажные, лопающиеся — в хитин. Скорпионов рвало пополам. Тех, кто держался за ствол, снимало с коры одной кинетикой, как мокрые тряпки с верёвки, и уносило в темноту вместе с кусками дерева. Щепки летели даже мне в лицо. Ствол под моей рукой вздрагивал при каждом попадании, будто дерево наконец дожило до того, ради чего так долго здесь стояло.

А через пару секунд сверху навалился гул. Турбины. Ровный, мощный, знакомый до последней ноты гул машины.

Я задрал голову.

Из черноты, заслоняя мою последнюю, ещё едва тлеющую звёздочку, на дерево надвигался силуэт с огнями. Тупой нос, короткие крылья, турбины, бьющие вниз двумя белыми столбами, в которых крутилась поднятая пыль и песок; а под брюхом коротко и ровно пульсировало пламя бортовой пушки, и каждый её вздох отзывался внизу мокрым треском. Я узнал эту машину. Я видел такие на Новгороде-4 столько раз, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Стандартный боевой аэролёт. Такой же, на каком тогда летала...

Додумать имя я не успел. Над пустыней, перекрывая турбины, рявкнул мегафон, и голос в нём был девичий, звонкий и чуть насмешливый:

— Не торопитесь вышибать себе мозги, рядовой. Вы ещё понадобитесь Империи... и мне.

Не понял! Это что — капитан Бекетова. Яна. Я узнал этот голос раньше, чем в него поверил. Вися на одной руке над разорванными тварями, с пистолетом у виска и одним патроном в стволе, я честно попытался определить, что происходит: галлюцинация от переутомления, или я уже нажал на спуск, и это то самое, что показывают после. В любом случае выходило неплохо.

Глава 2

— Что завис? Лови верёвку, Васильков.

Голос Яны второй раз за минуту вытаскивал меня из того места, куда я уже почти уехал, и на этот раз я ему поверил. Галлюцинации, насколько мне известно, практических советов не дают.

Из брюха зависшего аэролёта пошёл вниз трос лебёдки — тонкий, с тяжёлой скобой на конце. Фары подсвечивали его сбоку, и он раскачивался, как маятник. Пыль от турбин била в лицо, глаза слезились, и целиться в этот маятник мне предстояло примерно так же, как я целился весь вечер: приблизительно и с надеждой.

Скоба приближалась ко мне по дуге, скорпионы тоже ко мне приближалась, и оба процесса явно собирались завершиться в одну и ту же секунду. Внизу подо мной уже перебирали лапами по стволу, и я слышал, как хитин трётся о хитин: сухой, шершавый звук, будто кто-то шёл по гравию в тяжёлых ботинках.

Я выждал. Скоба качнулась в сторону, вернулась, прошла в метре — и на следующем махе я выдернул левую перчатку из ствола, вместе с трухой и куском коры, и поймал трос. Полсекунды я летел. Потом трос дёрнул за плечо так, что ратник крякнул на всех сочленениях, и я повис уже на нём, между небом и клешнями, правой продолжая сжимать пистолет.

Клешни внизу этого ждали. Одна щёлкнула в пустоту, где меня только что не стало. Вторая не промахнулась: сжалась на голени, ниже коленной пластины, и ратник отчётливо доложил мне о дополнительно нагрузке — не столько болью, сколько тем, что нога перестала быть моей.

Трос пошёл вверх. Скорпион пошёл вместе с ним.

Он висел на мне, перебирая лапами по воздуху, и весил, судя по тому, как заскулила лебёдка, немногим меньше меня в броне. Брать его с собой в салон я не собирался: тесная кабина, живой лидскорпион и девушка, которая только что спасла мне жизнь, — даже я понимал, что это скверная компания для одного помещения. Отпустить трос — тоже не вариант, внизу меня ждали заинтересованные лица.

У меня же оставался патрон. Тот самый, который я собирался потратить с куда меньшей пользой.

Стрелять из пистолета в тварь, которая болтается на твоей же ноге, — упражнение, которого нет ни в одном курсе огневой подготовки, и понятно почему. Ствол ходил кругами. Скорпион раскачивался. Фары сверху били в хитин и делали из него зеркало, в котором плясали мои же собственные ноги. Я дождался, когда то, что служит этим тварям лицом, качнётся под ствол, и нажал на спуск.