Дмитрий Коровников – Курсант Империи - 20 (страница 5)

Мэри осталась одна на машине, которая никуда не полетит.

Левое плечо жгло. Она глянула мельком: ратник разошёлся по шву, бронепластина висела, из-под неё тепло текло вниз по руке, набираясь в перчатку. Хорошая новость заключалась в том, что рука ещё работала. Плохая — что рук у неё было всего две, а тварей вокруг заметно больше.

Они атаковали и уходили. Выскакивали, били и тут же ныряли обратно в песок, будто пробовали её на прочность и торопились записать результат. Мэри отвечала им единственным, что у неё было хорошо поставлено: она уходила. Клешня целилась в грудь — её уже не было в этом месте. Жало било в спину — Мэри уже разворачивалась. Между двумя такими танцами она успела вогнать в винтовку последний полный магазин и подумать, что на Новгороде-4 несмотря на двойную гравитацию ей было полегче.

Эфир ожил голосом Василькова.

— Всем, кто слышит. Это Васильков. Машина обездвижена. Двое погибших. Нас двое, боезапас на исходе. Вокруг скорпионы. Прошу помощи. Как приняли?

Он говорил ровно, только на слове «погибших» голос у него сел. Мэри стояла посреди чужой смерти на опрокинутой багги и слушала, как в тридцати километрах отсюда просит помощи человек, к которому она так и не долетела.

Ответила голосом как смогла.

«Атакована. Прикрыть не могу. Дерусь».

Затем она переключилась на общий канал, потому что штрафники в соседних квадратах тоже шли к нему, и им следовало знать обстановку.

— Это я. — Песок перед машиной вспух, и она выстрелила туда, не договорив. — Засада. Экипажа нет. Помочь Василькову не могу.

В эфире стало пусто. В такой тишине обычно подбирают слова.

— Мэри, координаты! — крикнул Капеллан.

— Не надо координат.

— Я тебя спрашиваю!..

— Умру минуты через две, — сказала она и отключилась, чтобы не слушать, что он на это ответит.

Просить помощи гордая девушка не собиралась ни у кого и никогда. Но сообщить обстановку — не то же самое, что просить, и с этой мыслью Мэри перелезла к пулемёту.

Лента оказалась начатой. Она развернула ствол и повела им по ближним бороздам, укладывая очереди с упреждением, как учили — вернее, как она делала ещё до того, как её этому учили. Крупный калибр вскрывал песок и то, что под ним пряталось. Две борозды встали, третья вильнула в сторону. Лента кончилась быстрее, чем хотелось бы, и пулемёт щёлкнул вхолостую.

Гранат оставалось три. Первую она бросила под ближайший фонтан, вторую — правее, где песок шёл сплошным шевелением. Третью подержала в руке лишнюю секунду, прикидывая, не оставить ли для себя, и бросила тоже. Пристрелить себя в случае чего у неё имелось чем.

После третьего хлопка стало слышно, что твари перестали нырять.

Они поняли раньше, чем она успела осознать это сама: огонь просел. Песок вокруг багги начал вскрываться неторопливо, по всей окружности, и скорпионы выходили наверх и оставались стоять — десяток, полтора, больше. Они не спешили. Спешить к неподвижной машине с одной винтовкой действительно было незачем.

Мэри выстрелила в ближайшего и сняла ему две лапы. Он просел, но с места не ушёл.

— Ладно, — сказала она вслух.

Первый прыжок она встретила плазмой штыка. Лезвие вошло в брюхо с шипением, тварь протащила её на себе полметра и сдохла, а Мэри уже уходила вниз и вбок, под клешню второго, и в упор, почти прижав ствол к пластинам, отработала остаток магазина. Дальше винтовка стала палкой, а штык — единственным аргументом. Она рубила по суставам, потому что суставы поддавались; крутилась между хитиновыми тушами, потому что стоять означало умереть; она дважды поймала спиной раму и дважды от неё оттолкнулась.

На третий раз рама её не выпустила.

Клешня выбила винтовку и унесла её куда-то в песок вместе со активированным штыком. Ратник заскрежетал, прижатый к железу. Над Мэри поднялся лидскорпион — большой даже по здешним меркам, и она успела подумать, что зря не оставила третью гранату.

Неожиданно длинная очередь прошила тварь снизу вверх.

Скорпиона снесло с неё и опрокинуло набок. Мэри рванулась в сторону, упала на четвереньки и подняла голову. На гребне соседнего бархана, на фоне закатного неба, бежала фигура в ратнике — бежала не пригибаясь, широко, ссыпая за собой песок, и стреляла на ходу, коротко и точно, будто не бежала вовсе.

Бороду она узнала раньше лица.

Что-то внутри у неё, чего Мэри не разрешала себе трогать, повернулось и встало на место. Девушка сглотнула и сказала себе: это песок. В глазах песок.

Капеллан, а это был именно он, вошёл в скопление скорпионов у багги, как входят в воду с разбега. Первому он снёс клешню, второго развалил от головы наискось, третьего пропустил мимо и достал в спину. Сервоприводы ратника гудели на каждом ударе, лезвие ходило коротко, без единого лишнего движения, и всё это сопровождалось ровным певучим речитативом, который в общем канале звучал абсолютно неуместно и абсолютно к месту:

— «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…»

— Слева!

— «…на аспида и василиска наступиши…»

Мэри выдрала свою винтовку из песка, стряхнула её и встала ему за спину. Дальше пошла работа. Они резали, стреляли, добивали. Тварей осталось слишком мало для того, чтобы додавить двоих в броне, и через минуту песок вокруг машины опустел — скорпионы уходили вниз, унося с собой перебитые лапы и, надо полагать, выводы.

Стало слышно ветер.

Капеллан погасил штык и обернулся. Мэри перезарядила пустой магазин, поправила висящую пластину на плече и придала лицу то выражение, с которым сдают оружие в оружейку.

— Почему ты один?

— Потому что остальные посчитали, — сказал Капеллан.

— Что посчитали?

— Что тебя уже нет. — Он смотрел куда-то поверх её плеча, на догорающий край неба. — Мы вышли на визуальный контакт. Твоя машина лежала, вокруг копошилось. В эфире слышали, что экипажа нет. Трое моих ребят рассудили: девушка-штрафник, к тому же не из их подразделения.

Мэри молчала. Молчать она умела лучше всего.

— Я подумал отправить за такие речи всех троих к Господу на разбирательство. — Он сказал это тем же ровным голосом, каким читал псалом, и от этого фраза прозвучала страшнее, чем если бы он её выкрикнул. — Но, времени не было. Машина зависла над барханом, они собрались уходить. Я спрыгнул.

— Спрыгнул?

Мэри сделала полшага вперёд. Потом ещё полшага. А потом её деловой вид кончился весь сразу, как лента в пулемёте: она рванулась к нему, обхватила за шею руками в перчатках и поцеловала — крепко, зло, как делают то, на что долго не решались и о чём сейчас некогда жалеть.

Капеллан не двинулся. Он стоял с винтовкой в руках и выражением человека, которому в середине службы принесли младенца и попросили подержать.

— Дочь моя, — начал он.

— Молчи, святой отец.

Песок в двадцати шагах вспух.

Они развернулись одновременно, и разговор о том, что здесь сейчас вообще произошло, отложился на неопределённый срок. Капеллан стрелял размеренно, по одному выстрелу на борозду. Мэри — стоя, с плеча, чувствуя, как при каждой отдаче левая рука отзывается горячим.

И вот в этот момент из-за дальнего бархана показалась ещё одна аэробагги.

Она шла низко и быстро, и Мэри сначала обрадовалась, когда разглядела кто это. За рычагами сидел Кроха. Один. Ни стрелка, ни наблюдателя, ни водителя — только огромная фигура, занимающая собой примерно всю переднюю часть машины, и улыбка, которую было видно, кажется, даже отсюда.

Багги повернула к ним.

— Кроха, стой! — Мэри вбила кнопку передачи. — Не подходи! Они прыгают из песка! Мы лучше сами добежим! Слышишь? Сядь за барханом!

Слышал он прекрасно. Понял, как выяснилось, по-своему.

Буквально через пару секунд песок под днищем машины взорвался, клешня вошла в кожух, и двигатель захлебнулся ровно так же, как несколькими минутами раньше захлебнулся её собственный. Багги зарылась носом, подняв белую стену, и Кроха вывалился из кабины, как вываливается мешок с картошкой, — и тут же поднялся. Скорпион, заглушивший ему мотор, оказался у него на дороге. Великан взял его за клешни и оторвал обе, будто отламывал ветки от сухого куста, после чего отшвырнул тварь в сторону и побежал к своим.

Бежать ему оставалось метров сто.

— Правее, — сказала Мэри.

— Вижу.

Они работали на два ствола, отсекая от бегущего всё, что выходило из песка на его пути. Капеллан снимал тех, кто поднимался слева, она — тех, кто выламывался справа и спереди. Кроха бежал, не уклоняясь и не пригибаясь, потому что уклоняться и пригибаться считал, по-видимому, лишним, и добежал.

Он встал рядом, отдуваясь, и заулыбался ещё шире.

— Я же тебе кричала, — разозлилась Мэри. — Ты слышал, как я кричала?

Кроха кивнул.

— И всё-таки полетел.

Он кивнул ещё раз, с прежним удовольствием.

— Что ж, теперь у нас нет машины. Твоя лежит там, моя тут. Улететь не на чем. Нас сейчас сожрут! Ты это понимаешь?!