Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 19 (страница 3)

Я кивнул в сторону коридора.

Лейтенант остановился.

Колонна прошла мимо нас ещё на полшага и тоже встала, потому что люди, которых куда-то ведут, чувствуют остановку затылком.

— В техническую зону, — медленно повторил он. — Заключённых.

— Так точно.

— Верно. Я их оттуда и забирал, — почесал затылок лейтенант. — Из кубрика техников.

— А конвой из военной полиции там при них был?

— Охраны при этих не было, — сказал лейтенант почти обиженно. Потом решительно:

— Список есть, адрес есть, остальное не моё дело.

— Золотые слова, господин лейтенант.

Он посмотрел на меня с той осторожностью, с какой смотрят на собаку, которая только что заговорила.

— Ты вообще кто?

— Рядовой Васильков. Тринадцатый штрафной. Последние двое суток я занимался размещением пополнения.

Всё это была правда. Вся, кроме той её части, которая имела значение.

Я вообще заметил за собой одну неприятную вещь: я совсем перестал врать. Взрослые врут с расстановкой: берёшь три честных факта, кладёшь их в нужном порядке и замолкаешь в нужном месте. Собеседник всё додумывает сам и потом защищает это как собственное мнение. Кто меня этому научил, даже сам не знаю. Возможно он сейчас объяснялся с генералом по поводу десяти покалеченных рекрутов.

— Допустим, — сказал лейтенант. — А если с меня спросят, почему арестанты сидят у механиков?

— Ответите, что выполнили приказ буквально. Ни один человек в истории армии ещё не погорел на том, что выполнил приказ буквально.

Это было неправдой от первого слова до последнего, зато звучало как устав. Лейтенант ещё раз посмотрел в планшет — на самую аккуратную бумагу на свете, если читать её сверху вниз и не задавать вопросов.

— Старшина! — крикнул он вдоль колонны. — Делим на три. Оранжевые — отдельно, охрану колонии — отдельно, носилки вперёд.

Он сказал это громко и быстро, как говорят решения, которые приняли сами, если верить тому, кто их произносит.

Когда мы дошли до гауптвахты, охранники Барчука вошли туда без единого слова и разошлись по камерам так быстро, будто боялись, что им не хватит места.

Мафусаил Семёнович на пороге развернулся.

— Голубчик, — сказал он лейтенанту с тёплой укоризной. — Мне бы отдельную. Я ведь не по общей части иду, у меня особый разряд.

— Отдельная занята.

— А если всё же поискать?

— Отдельная занята вашими же людьми, — терпеливо объяснил лейтенант. — Четверо человек. Вы пятый.

Барчук посмотрел в камеру, потом на меня. Я стоял в трёх шагах и ничего не говорил, потому что всё, что я хотел ему сообщить, я сообщил ещё в ангаре.

— Молодой человек, — сказал он мне. — Вы ведь тоже потом будете объясняться. Всем приходится. Это такое дело, где всегда потом объясняются.

Дверь ушла в паз, и начальник колонии остался со своей охраной в одном помещении, чего с ним, подозреваю, до посещения нашего БДК не случалось ни разу за всю его блестящую карьеру.

Носилки пошли вперёд, как только колонна стала короче.

Док посмотрел на столбик показаний и только потом на меня. — Александр Иванович, объясните мне одну вещь. Мы ведь идём обратно.

— Идём.

— А почему?

— У ИСБшников корабль сломался, — ответил я.

— Значит, отсрочка.

— Значит, появилось время.

Губы у доктора дёрнулись в короткой улыбке — первый раз за весь день.

— Спасибо.

Дверь сошлась раньше, чем я придумал вторую фразу...

Третью группу вернули в техническую зону. Здесь было шумно, а главное — здесь все были чем-то заняты, а лейтенант с конвоем среди занятых людей выглядит глупо. Старший поставил последнюю отметку и увёл своих людей так быстро, будто боялся, что его попросят придержать вон тот кабель.

Два десятка людей в оранжевом остались стоять между верстаками.

Первые три секунды они молчали. Потом кто-то в середине сказал совершенно бесцветно:

— Не повезло вам, граждане начальники.

И тут их прорвало.

Они не кричали ура и не обнимались. Просто вдруг заговорили все одновременно, громче, чем надо, и всё о постороннем: кто как шёл, кто что видел в ангаре, у кого какая была морда у конвоира. Один снял робу через голову ещё до всякой команды и швырнул её под верстак.

Люди радуются не тому, что им что-то дали. Они радуются тому, что у них что-то не забрали прямо сейчас.

Кодыч подошёл ко мне последним.

— Спасибо, парень.

— Не за что.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. — Я посмотрел ему в лицо, потому что такие вещи говорят только так. — Я тут ни при чём. Всё, что я придумал, я придумал плохо, а спасло вас ржавое железо.

— Железо?

— Полетевшие силовые на спецборте.

Кодыч посмотрел на меня внимательно и чуть устало, как смотрят на человека, который только что сказал глупость и пока об этом не догадывается.

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»?

— Ничего. Железо так железо.

Он отошёл к своим, а я остался стоять с отчётливым ощущением, что меня погладили по голове и поставили в угол.

В этот момент в дверях возник Палыч с тем безразличием к чужим событиям, которое вырабатывается только долгой службой или очень хорошо сыгранной ролью. Универсальный ключ лежал у него на плече, как удочка у человека, который идёт с реки и уже знает, что скажет дома.

— Так. Это что у нас за праздник? — громко спросил он. — Скоро переход, а у меня половина бригады стоит в одном месте и смотрит друг на друга!

— Палыч...

— Не «Палыч», а — господин старший техник. — Он прошёл мимо меня к оранжевым, как проходят мимо шкафа. — Переодеваемся! Своё барахло — свернуть и сунуть в ящик под вторым верстаком. Не под первым! Под первым у меня прокладки.

Зэки посмотрели сначала на него, потом на Кодыча, потом друг на друга — и начали раздеваться быстрее, чем выполняли любую команду за эти двое суток.

Вот тут я всё и понял, и понимание это было из тех, которые приходят позже, чем надо.

Он видел их в ангаре, в колонне, под конвоем, со списком и сверкой по сетчатке. Моя легенда про переведённых людей тринадцатого штрафного, которых надо бы пристроить к делу, держалась ровно до того момента, пока старик не вышел со своими ящиками к трапу чужого борта.