Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 19 (страница 2)

Я пошёл к выходу вдоль стеллажей, и за спиной у меня снова заговорил майор — вежливо и с той особой мягкостью, с которой начинают, когда собираются торговаться.

Полковник Барятинский слушал его вторую минуту и всю эту вторую минуту натягивал перчатку.

Перчатка была уже не совсем белая: палец где-то зацепил полоску смазки. Владимир Александрович разглядывал эту полоску с вниманием, которого она не заслуживала, потому что смотреть на собеседника было скучно.

— ...и вы же понимаете, полковник, что начнётся, когда моё начальство узнает, при каких обстоятельствах нас здесь задержали. Произвол, по-другому не назовёшь. Генерал не выпустил с корабля сотрудников при исполнении и сорок принятых по описи арестантов. Когда они теперь попадут на Новую Москву-3? Через неделю?

— Это вопрос или вступление?

— Это предложение. — голос майора стал почти тёплым. — Дайте нам шаттл. Всего один. До прыжка время есть, мы успеваем отойти. Генерала беспокоить не придётся: шаттлы вашего батальона, решение ваше, бумаги я оформлю здесь и сейчас.

Вот тут Барятинский на него посмотрел.

Шаттлы были действительно его. Стояли в дальнем крыле, поджав аппарели, и выглядели так, будто их там много. Только что этот же человек просил у генерала два, получил отказ, попросил один и получил второй отказ — при свидетелях и без объяснений. А теперь стоял и предлагал оформить бумаги.

Картинка сложилась быстро и без усилия. Шаттл уходит. Эскадра прыгает. Через четверть часа генералу докладывают, что машины не хватает, и генерал задаёт ровно один вопрос. Не «почему». А «кто».

Владимир Александрович за свою жизнь по-настоящему боялся одного человека, и этот человек только что вышел в дальние двери, не повышая голоса и не обернувшись. В бригаде уже были старшие офицеры, которые решали сами, а потом заново поднимались по лестнице чуть ли не с рядовых, и самое обидное в тех историях было то, что генерал не говорил при этом ничего обидного.

Остальные страшные люди Российской Империи жили где-то в сводках. Какой-то Яков Андреевич Жулебин, директор ведомства, фамилия из газетной строки. Барятинский ни разу его не видел, никогда не бывал в его кабинете и потому бояться его не умел. Страх требует личного знакомства.

— Нет, — бросил он.

— Полковник...

— Я же сказал нет, майор. Как, кстати, ваша фамилия?

— Копейкин.

Фамилия не сказала ему ровно ничего, и в этом и заключался весь ответ.

В служилых родах таких фамилий не водилось. Они водились в торговых рядах, откуда третье поколение выходит уже с гербом, купленным вместе с домом, и отдаёт сына в ведомство пострашнее, чтобы соседи смотрели с положенным уважением. Фамилия была не дворянская. А какая-то... денежная.

Всё, что до этой минуты раздражало Барятинского, перестало его раздражать. Гладкое лицо. Форма, в которой никто ни разу не бегал. Улыбка, которой здороваются с прислугой.

Он отвернулся и поискал глазами старшего конвоя.

— Заключённых — обратно в камеры. Всех, кого выводили, по тому же списку. Начальника колонии — туда же.

— Стоп. Стоп-стоп-стоп. — Майор шагнул вбок, перекрывая ему линию взгляда. — Мафусаил Семёнович проходит по делу особого порядка. Его нельзя в общую камеру, у него состояние здоровья, и статус...

— Да... у него спина, я слышал.

— Вы понимаете, что я внесу в рапорт вашу фамилию? — Голос начальника отдела поднялся на полтона, и в нём впервые проступила молодость. — Целиком. С именем, с должностью, с номером батальона. И его прочтёт Яков Андреевич лично.

Он ждал реакции и даже приподнялся на носках, чтобы её не пропустить.

Барятинский подумал, что к ужину стоит сменить перчатки.

— Лейтенант, — сказал он через голову майора, и от стены к ним пошли сразу двое: офицер из оцепления и старший той самой военной полиции, которая привела колонну сюда. — Заключённых уводите... немедленно. Если майор или кто-нибудь из его людей попробует помешать — арестовать всех, кто дёрнется. Если возьмутся за оружие — перестрелять. Как собак.

Лейтенант ответил не сразу и не потому, что сомневался.

— Есть как собак.

— Не есть, а перестрелять.

— Есть. То есть... слушаюсь, господин полковник!

Майор Копейкин открыл рот. Гладкое лицо ему больше не помогало: оно стало просто молодым.

А Барятинский уже шёл к выходу и думал о том, что перед переходом надо ещё пройти по кубрикам второй роты, где крепят имущество так, будто подпространство — это семейная поездка на катере.

Колонна развернулась и пошла к боковым дверям тем же экономным шагом, каким пришла. Охрана колонии свой красивый строй растеряла на первых шагах.

А Мафусаил Семёнович упёрся.

Он встал на разметке, расставив ноги, и заговорил сразу громче всех, кто говорил в этом ангаре за последний час.

— Голубчики, это недоразумение! Майор! Майор, скажите им! Я же по вашей линии! Я туда не пойду, там сыро! У меня спина!

Майор не сказал им ничего.

Начальника колонии взяли под белы рученьки и повели, и он ещё долго был слышен в боковом коридоре, где голоса не пропадают, а катаются по металлу туда-сюда, пока не закроют створку.

Потом створку закрыли.

Сотрудники в тёмной форме остались стоять посреди ангара — тридцать человек с планшетами, на которых больше нечего было отмечать. Их обтекали космоматросы с крепёжной сетью.

Затем над ангаром пошла сирена.

— Внимание по кораблю. Пятнадцать минут до перехода через «врата».

Глава 2

Лейтенанта я догнал раньше, чем он успел сделать вид, что меня не видит.

Он шёл третьим от головы колонны, держал планшет на согнутой руке и смотрел в него так, как смотрят в расписание рейсов, которые все уже ушли. Года на четыре старше меня, чужая нашивка, чужая выправка и совершенно чужой запас терпения, который к этой минуте у него кончился.

— Господин лейтенант.

— Не сейчас.

— Именно сейчас. Потом будет поздно, а объясняться будете вы.

Это его остановило. В армии вообще есть только одна волшебная формула, и звучит она примерно так: спросят с тебя.

— Говори, боец. Только быстро.

— Куда вы их ведёте?

— В карцер. Приказ командира первого штурмового. Всех, кого выводили, по тому же списку.

— А сколько в вашем списке человек?

Он ответил не сразу, и это было первое хорошее, что случилось со мной за весь день.

— Значит, считали, — сказал я. — А теперь посчитайте камеры.

— Четыре.

— Четыре, — согласился я. — На большом десантном корабле, где гауптвахта строилась под двух пьяных и одного самовольщика в месяц.

— Разместим чуть плотнее.

— Плотнее — это по десять в камеру три на три, где две койки. — Я дал ему полсекунды на раздумье. — А теперь второе. Вам что про них сказали?

— Что вместе нельзя, — нехотя отозвался лейтенант. — Охрану колонии — отдельно от остальных.

— Вот именно. Посадите их в одну коробку — через четверть часа вы будете вытаскивать оттуда не заключённых, а материал для судмедэкспертов.

Колонна между тем ползла к кормовым трапам со скоростью человека, который ещё не решил, куда идёт.

— Что ты предлагаешь? — спросил лейтенант.

Вот тут мне пришлось постараться, чтобы в голосе не появилось ничего, кроме скуки.

— Приказ был: вернуть обратно. Обратно — это туда, откуда брали. Вы же их сегодня сами собирали по трём разным местам. Значит, туда же и нужно вернуть. Начальник колонии и его охрана — на гауптвахту, места в камерах для них там вполне хватает. Раненый и врач при нём — медблок. Остальные — техническая зона.