Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 19 (страница 5)

— Кубрик штатный.

— Там вентиляция дует.

— Штатная вентиляция, — сказал генерал и пошёл дальше.

Ни одной грубости. Вообще ни одного лишнего слова. Самая вежливая война, которую можно представить, шла между госбезопасностью и штатным расписанием, и госбезопасность в ней не имела ни единого шанса на победу.

Горячая вода в кормовом отсеке бывала по графику, и график всю неделю уточнялся. В столовой людям в штатском доставалась честная порция и самое последнее место в очереди, причём очередь соблюдалась строго. Сушилка оказывалась занятой всегда.

— Сочувствую, — сказал кок одному из людей Копейкина, когда тот спросил про чай. — Чай был. Кому надо было — те взяли.

А техник со второй смены, когда его попросили посмотреть заслонку в том самом кубрике, ответил совсем коротко:

— Заявку в журнал.

Журнал лежал в техзоне, а в техзоне у Палыча был его личный порядок поступления бумаг, о котором я предпочёл не спрашивать.

Дважды в день кого-нибудь из ИСБшников останавливали и вежливо просили предъявить допуск на палубу. Допуск у них был. Его смотрели внимательно, сверяли с планшетом и возвращали со словами «благодарю за понимание». К пятому дню люди Копейкина ходили по кораблю с таким видом, будто допуск — это диагноз.

Как это выглядело со стороны, мне объяснил Кнутов — одним предложением.

— Из-за их опоздания и поведения генерал чуть не выпал из графика операции.

Да, со стороны Копейкина это действительно было опрометчиво. Следует также упомянуть и то, что имперских ищеек никто в космофлот и армии не любит. Жандармов тоже. А сейчас и то, и другое в одном лице живёт у них на корабле и просит горячей воды.

Ладно, к бедолагам, которым пришлось путешествовать с нами вплоть до конечной точки маршрута, вернёмся позже...

Вернёмся к моим проблемам в отношениях с полковником.

Кнутов посмотрел на меня своей целой половиной лица.

— С сегодняшнего дня ты мне больше не помощник.

На это есть ровно два ответа, и оба плохие, поэтому я сказал:

— Понял, господин полковник.

— Не понял. Ты не наказан, ты переведён. С Крохой вместе, в инструкторы первого штурмового. На усиление.

— А кого мы усиливаем?

— Твоих подельничков: Рычкова, Жгутикова, Капеллана и Мэри. Взвод получишь у старшего сержанта. Иди.

Так меня сняли с должности, которой не существовало, и назначили на должность, к которой я не был готов ни одной своей стороной.

— Поздравляю с понижением, мажорчик, — хмыкнул Папа мне вместо вступления, когда мы вместе с Крохой появились в тренировочном зале. — Полковник уже сообщил... Вон твои стоят. Они тебя будут слушать минуты две. Дальше как сумеешь.

Сумел я плохо.

Взвод мне достался из тех, кто знал главное: они чистильщики — элита штурмовых войск, а перед ними стоит восемнадцатилетний штрафник с чужого подразделения. Спасибо, что на первое занятие они явились все и даже вовремя, видимо из вежливости.

Я включил голопроектор.

Лидскорпион в масштабе один к одному вышел из пола и встал между нами: низкий, широкий, с панцирем песочного цвета и суставами, которые выглядели так, будто их собирал человек, ненавидящий живое. Голограмма повернулась к нам и застыла в позе, которую в учебнике называют предбросковой.

Взвод посмотрел на него так, как смотрят на большую собаку через забор.

— Семь соток в броске, — сказал я. — Панцирь держит штатную пулю в лоб. Вернее пробит он будет, но насекомое это не остановит. Поэтому стрелять надо в сочленение, после чего скорпиона начинает вести в бок и он подставляет брюшко.

— А если просто много стрелять? — спросил боец из второй шеренги, долговязый и довольный собой.

— Это существо не позволит вам много и долго стрелять.

Они засмеялись. Не зло — именно что добродушно, и это было хуже всего. Злой слушатель хотя бы спорит.

— Насколько я понимаю, на Новгороде-4 такие не водятся, — сообщил ещё один, с обгоревшей бровью. — Зачем же нам инструктор, который толком не знает, как с этими тварями бороться? Без обид, но вы, господин инструктор, говорите про жука так, как про танк.

Он был прав в одном: про скорпиона я действительно говорил чужими словами. Своих у меня по этой теме не было, потому что насекомое я видел только в голограмме и в методичке. Объяснять о схожести работы по богомолам и лидскорпионам и тем более оправдываться перед строем я не стал, скомандовав на разбитие по парами и начало тренировки.

Мои подопечные стали работать по мишеням, и я увидел то, о чём мне ранее говорили мои товарищи и кому я вежливо кивал.

Штурмовики работали вальяжно. Не лениво — вальяжно, а это совершенно разные вещи. Они вставали в стойку красиво, вели мишень спокойно и били в панцирь, потому что в панцирь попасть легче, а голомишень при попадании честно мигала. За попадание в панцирь система ставила ноль.

— Сержант, у вас второй ноль за серию.

— Зато красиво, — хмыкнул сержант.

С такими людьми бесполезно спорить цифрами. Эти ребята брали города, чистили кварталы и отсеки станций, и в их картине мира большое насекомое стояло где-то между собакой и неисправной техникой. Объяснять им, что на Караиме это насекомое являлось вершиной пищевой цепочки всей своей эволюцией приспособленное для охоты и убийства, было всё равно что рассказывать сытому человеку про голод.

На второй день я перестал объяснять и пошёл смотреть, как это делают люди, которые умеют.

Кстати, у Крохи взвод работал молча и быстро. Кроха не кричал и вообще почти не говорил. Он подходил и вставал рядом с тем, кто решил перевести дух, и человек переставал переводить дух сам. За всю неделю его взвод не сачковал ни разу, и это была педагогика самого чистого вида.

У Мэри взвод работал ещё лучше и совсем по другой причине. Когда она выходила на площадку, тридцать взрослых мужчин одновременно начинали стрелять лучше, чем умеют. Она проходила вдоль строя, говорила кому-то одному два слова, и человек потом полчаса старался так, будто его снимают для истории.

— Это несправедливо, — сказал я на это Толику, с которым мы вместе наблюдали за тренировками штурмовиков из подразделения Мэри.

— Совершенно, — согласился Толик, хихикнув. — А ты пользуешься тем, что у тебя есть?

— А что у меня есть?

— Вот и я о том.

Крохе я задал вопрос.

— Как ты своих держишь в узде?

— Стою, — пожал плечами Кроха.

— И всё?

— Иногда смотрю.

— Понятно.

У Толика взвод в основном смеялся. Толик шутил смешно иногда не очень, но штурмовики его любили, и именно поэтому ни одна его команда не воспринималась как команда. А Папа гонял своих до потери пульса, с той аккуратностью, с какой мстят не тем, кому надо. На пятый день его взвод уже не бегал, а перемещался, и мишени у них мигали всё реже.

Капеллан вёл занятия так, будто служба — это длинный разговор, который не надо перебивать. Его взвод стрелял, так скажем — ровно, умиротворённо.

К Караиму-4 эскадра подошла в конце недели, и первое, что я про неё понял, было самое простое: на эту планету никто не летит по своей воле. В обзорных экранах висел жёлтый шар без единого пятна зелени, весь в тёмных шрамах сухих русел, и смотрелся он так, будто его уже кто-то долго и безуспешно чистил.

На нашей палубе при этом происходило главное событие: подводились итоги.

Полковник Кнутов пришёл без предупреждения, и в помещении стало тесно так, как бывает тесно от одного человека. Он назвал суммы баллов работы по голомишеням, за все нормативы, за слаживание двоек и за тест, о котором никто из нас до этого не слышал, и читал он список сверху, как человек, который знает, что интересное надо оставлять на конец.

— Так, господа инструктора... Начнём. Первое место — Кроха.

Великан-новгородец кивнул, будто ему сообщили прогноз погоды.

— Второе — Мэри. Третье — Капеллан.

Толик открыл было рот, но посмотрел на Кнутова и передумал.

— Четвёртое — сержант Рычков. Если честно — удивлён.

Папа смотрел в перегородку. За неделю он вымотал своих до тог

Конец ознакомительного фрагмента.