Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 18 (страница 3)

Он не сбился с шага.

— Подумайте сами. Мы на корабле. Бежать нам некуда, разве что через шлюз в космос, а там холодно и нет атмосферы. Вас четверо, нас двое, и один из нас, — я кивнул на себя, — весь вечер получал по голове и в форме, прямо скажем, не блестящей. Вам поручили довести задержанных до карцера. Мы и так дойдём. Даю слово, драться не будем.

— Слово рядового.

— Слово дворянина. Если вам так удобнее считать.

Он наконец повернул голову. Не ко мне — назад, на полковника.

И посмотрел.

Я видел этот взгляд в разных исполнениях, но у старшего конвоя он получился чище всех: неторопливый осмотр сверху вниз, с задержкой на разорванном по шву кителе, потом на браслетах, потом обратно на лицо.

Потом он усмехнулся.

Одним углом рта, коротко, и сразу убрал. Но убрал недостаточно быстро, и я это увидел, и — что было хуже — Барятинский тоже.

— Не положено, — сказал старший.

— Понимаю, что не положено. Я спрашиваю, возможно ли.

— Приказ генерала. Наручники на обоих. — Он выдержал паузу, и в паузе этой было куда больше содержания, чем в словах. — Заслужили.

— Ладно я, — отмахнулся я двумя скованными руками. — Мне и спорить не о чем: штрафнику браслеты даже к лицу. Но посмотрите на господина полковника. На нём же лица нет.

Это была ошибка.

Я понял её ровно в тот момент, когда договорил, потому что рядом со мной что-то произошло — не движение, а наоборот, отсутствие движения, окончательное и полное. Барятинский перестал даже моргать. Он шёл, глядя в свою точку над переборкой, и лицо у него сделалось такое ровное, что по нему можно было выставлять горизонт.

Самое унизительное, что можно сделать с гордым человеком, — это пожалеть его вслух при посторонних. Я это правило знал твёрдо и всё равно нарушил.

Хотя, если совсем честно, знал я и другое: он всё понял. Не про наручники — про то, что я понял. Рядовой штрафного батальона, этот щенок, разглядел, почему командир первого штурмового молчит третий коридор подряд, и полез договариваться с конвоем. Оценить такое Барятинскому мешали примерно всё: гордость, вечер, вывернутая шея его репутации и лично я.

Поэтому он выбрал каменное лицо. Единственный доступный вариант, и, надо отдать должное, исполненный безупречно.

— Идите спокойно, рядовой, — сказал старший конвоя. — В смысле, идите ровно.

Мы прошли ещё десяток шагов.

Впереди коридор расширялся, свет становился ярче, и оттуда уже доносился тот особенный ровный гул, который бывает только там, где много людей стоят и негромко разговаривают ни о чём. До холла оставалось метров сорок.

Справа потянулась стена смежного технического коридора. Двери в нём оказались открытыми: там кто-то работал днём и не удосужился закрыть за собой, потому что на большом корабле всегда найдётся кто-то, кто не удосужился.

Я посчитал шаги до проёма. Получилось шесть.

Потом я посчитал, что мне за это будет, и получилось прилично.

Потом я вспомнил усмешку старшего конвоя.

— Господин полковник, — сказал я негромко, — держитесь меня.

— Что?

Первое слово за всё время путешествия. Он даже повернул голову.

В это время я уже бил заднего левого ногой под колено.

Драться в наручниках неудобно, а ногой — очень даже. Полицейский сел, коротко и удивлённо. Я развернулся всем корпусом и толкнул второго обеими скованными руками в грудь — не сильно, но он стоял неудачно, а палуба на «слонах» гладкая, — и он поехал спиной в переборку.

Старший конвоя только обернулся. Я же уже сгрёб Барятинского за китель — тот самый, разорванный, и это оказалось единственным, за что его вообще можно было ухватить.

Втолкнуть взрослого мужчину в дверной проём, когда у тебя связаны руки, а он тяжелее тебя, невозможно. Я это знал. Поэтому я не толкал, а падал — вперёд и вбок, всем весом, держась за его китель, как за поручень. Мы влетели в проём вместе, довольно позорно, и я по дороге приложился плечом о косяк.

Ладонью, обеими сразу, я ударил по кнопке закрытия.

Пневматика на «Элефантах» работает медленно, солидно и абсолютно неотвратимо. Створка пошла из паза с тем неторопливым шипением, с каким выдыхает человек, которому надоело. В сужающуюся щель я увидел старшего конвоя — он бежал, вытянув руку, и лицо у него было уже не такое спокойное.

Створка встала в гнездо. Щёлкнуло.

— Вы с ума сошли, — воскликнул Барятинский.

Он стоял посреди технического коридора, растрёпанный, красный уже по-другому, и наконец-то смотрел прямо на меня.

— Возможно.

— Вы понимаете, что вы сделали?

— Пока нет. Дайте руку.

— Что?

— Скорее!

Я взял его за левое запястье.

Он дёрнулся — рефлекторно, как дёргается человек, которого трогает тот, кому не положено. Но, я держал крепко. Объяснять было некогда, а если бы я начал объяснять, он бы начал возражать, а возражать он умел долго.

Считывающее устройство замка сидело на переборке слева, на уровне груди: серый квадрат с матовым окном. Я приложил к нему его запястье — то, на котором под браслетом наручника сидел его собственный, офицерский.

Окно моргнуло зелёным.

На табло развернулся список. Длинный. Идентификатор командира штурмового батальона открывает на большом десантном корабле практически всё, и в этом списке было столько строк, что глаза разбежались бы, будь у меня время на роскошь.

Времени не было. Я нашёл нужную строку второй сверху и ткнул.

«БЛОКИРОВКА».

Табло стало красным. Замок внутри переборки сказал что-то короткое и окончательное.

С той стороны немедленно ударили. Раз, другой — не кулаком, чем-то твёрдым. Потом заработала кнопка: створка коротко дёрнулась в пазу и встала обратно. Ещё раз. Ещё.

— Открывай!

— Заблокировано!

— Как заблокировано?

— Вот так заблокировано!

Пауза. Потом голос старшего конвоя, уже громче и в другую сторону:

— Господа офицеры! Вы — в холле! Сюда, быстро! Нужен допуск!

Барятинский смотрел на своё запястье. Потом на табло. Потом на меня.

Я видел, как в человеке одновременно работают три мысли и все три ему не нравятся.

— Вы использовали мой браслет, — сказал он.

— Использовал.

— Чтобы сбежать?!

— Вы поразительно догадливы, господин полковник.

Из холла, судя по звуку, уже кто-то отозвался. Офицеры на этом корабле встречаются на каждом шагу, и хотя бы у одного из них допуск на техническую палубу найдётся — вопрос был не в том, найдётся ли, а в том, сколько шагов ему до нас идти.

Я прикинул. Вышло мало.