Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 18 (страница 5)

— Они вас видят? — крикнул сзади Барятинский.

— Видят.

— Эти... живые вообще?

— Самые, что ни на есть. — усмехнулся я, оборачиваясь на бегу. — Ваши люди это почувствовали своими рёбрами.

Барятинский бежал за мной, и по его дыханию я слышал, что он собирается спросить ещё.

— Куда мы?

— Снимать наручники.

— Где?

— У техников.

— У техников нет ключей от магнитных браслетов.

— У этих есть.

Расположение технической службы занимало смежное помещение с ангаром сразу за крайним шаттлом: верстаки, стеллажи, два подъёмника и бесконечные ящики, которые всегда стоят не там, где нужно.

На этот раз ящики стояли на своих местах.

А ещё там стояли стеллажи с разложенным по номерам инструментом, чего на моей памяти не случалось ни в одной мастерской Галактики.

Техники работали.

Они не просто работали — они перемещались бегом. Один тащил шланг, двое выводили подъёмник к двигательному отсеку, ещё один протирал пол. Пол! На ангарной палубе!

А вдоль стены, на перевёрнутых ящиках, сидели полтора десятка человек в оранжевых робах и спокойно смотрели, как идёт работа.

Один из техников пробежал мимо них и косо стрельнул глазами — быстро, снизу вверх, как проверяют погоду перед выходом.

— Ребята, где Палыч? — спросил я.

— Увели, — отозвался самый крупный из сидящих, не вставая. — Док увёл. У человека флюс с кулак, а он терпит. Док сказал: или в медблок, или я тебе его здесь вскрою шилом. Палыч подумал и пошёл.

— А здесь что происходит?

— Производство, — сказал он с достоинством человека, который к нему отношения не имеет.

Картина собралась быстро. Стоило Палычу уйти, как наши зэки-союзники с богатой криминальной биографией огляделись, оценили обстановку и обнаружили вокруг себя коллектив, который работает, так скажем, с прохладцей. Для людей с такой биографией это не беспорядок, а вакансия.

— Вы что их били? — уточнил я.

— Обижаешь, начальник. Просто объяснили, что работа исправляет.

— Словами, надеюсь?

— Словами и авторитетом.

Техник со шлангом пробежал обратно и на всякий случай ускорился. Судя по тому, как он ускорился, авторитет за своими новыми сослуживцами он уже признал.

— Значит, так, — сказал я. — Никого не обижать. Вести себя прилично. Запомните, вы — технические команды тринадцатого штрафного. Приданы в усиление. Форму выдадут позже.

— На нас робы арестантские!

— А робы — это спецодежда. Яркая. Чтобы не задело подъёмником.

Сидящие переглянулись. Версия им понравилась больше, чем предыдущие версии их биографий.

И тут они заметили за моей спиной Барятинского.

Заметили не полковника — полковника в нём угадать было уже трудно. Они заметили наручники. Восемь человек опознали браслеты с теплотой, с какой узнают земляка в чужом городе.

— Кодыч! — позвал крупный.

Из-под открытой панели ближайшего шаттла показалась голова.

Кодыч был единственным из моей гоп команды, кто работал, и единственным, кому это нравилось. В руках у него был жгут цветных жил, в зубах — изолятор, а на лице — выражение человека, которого оторвали от единственного в жизни приятного занятия.

— Чего?

— Браслеты сними, — улыбнулся я и показал руки.

Кодыч вынул изолятор изо рта, подошёл и обошёл нас по кругу, присев у замков.

— Стандартная модель, — сказал он с той печалью, с какой мастера говорят о чужой халтуре.

— Откроешь?

— Обижаете, Александр Иванович.

В руках у него появилась та самая самодельная отмычка, которая всем нам так сильно помогла в «Полярной Сове». Он приставил её к замку, что-то три раза скребнул — и браслеты разошлись с тем же сытым щелчком, с каким сошлись.

Руки разъехались в стороны сами, как чужие.

— Следующий.

Барятинский не пошевелился.

Он изучал людей перед собой, вымытый пол, разложенный по номерам инструмент и отмычку в руке человека, который, похоже, ещё сегодня утром сидел в карцере.

— Рядовой Васильков.

— Я.

— Этот человек сейчас снимет магнитные наручники с командира штурмового батальона в присутствии свидетелей.

— Господин полковник, — сказал я, — вы предпочитаете явиться на гауптвахту в браслетах или без?

Он вздохнул и поднял руки.

Кодыч работал с ним на пару секунд дольше — не из-за замка, а потому что работал более аккуратно. Когда щёлкнуло, он поймал браслеты, чтобы не упали на пол, и протянул их владельцу двумя руками, как подают шапку в гардеробе.

— Ваше, господин полковник.

Барятинский взял.

— Благодарю.

Он сказал это тем самым голосом, каким благодарят равных, и все зэки на ящиках сразу стали сидеть прямее. Я подозреваю, что он сделал это нарочно, и если так, то это был лучший манёвр за его сегодняшний вечер.

— Инструмент верните на место, — добавил он Кодычу.

— У меня всё на месте, — обиделся Кодыч и ушёл обратно под панель.

Таким образом из технического отсека мы вышли уже налегке.

Это, кстати, отдельное чувство. Когда с тебя снимают наручники, первые шаги идёшь неправильно: руки болтаются слишком широко, и тело почему-то уверено, что что-то забыл.

Барятинский шёл рядом и молчал, но молчал уже иначе — не каменно, а задумчиво.

— Ваши люди за час навели в технической службе порядок, — сказал он наконец. — Мой зампотех не справился за полгода.

— У них иная мотивация.