Дмитрий Коровников – Курсант Империи – 18 (страница 4)

Технический коридор уходил вправо и вниз, узкий, в кабель-каналах, освещённый через один плафон, и заканчивался поворотом, за которым не было видно ничего.

Я толкнул Барятинского плечом.

— Бежим.

Глава 3

Он, конечно же, не побежал.

— Ни за что, — сказал Барятинский.

За створкой снова ударили, уже втроём и не синхронно.

— Может обсудим это по дороге?

— Это вообще не обсуждается. Нас поймают. На корабле негде деться, вы сами это только что объясняли конвою. — Он поднял скованные руки и посмотрел на них так, будто видел впервые. — И главное. Мне приказано прибыть на гауптвахту. Лично. Генералом.

— И прибудете.

— Я бегу в противоположную сторону.

— Пока не бежите. В этом и проблема.

Его взгляд говорил всё, что думают о человеке, предлагающем выпить из лужи.

— Слушайте, господин полковник. Вам приказали прибыть на гауптвахту. Всё. Больше в приказе ничего не было: ни маршрута, ни времени, ни способа доставки. Мы придём туда своими ногами и сами себя сдадим в руки правосудия. Только без этого. — Я пошевелил запястьями. — И не через холл.

Створка дёрнулась в пазу и встала обратно. Кто-то с той стороны произнёс слово, которого нет ни в одном уставе.

— Сколько человек увидят меня в браслетах там? — спросил я, кивая на дверь, коридоры и холл за нею. — Плюс те, кто подойдёт на шум.

— А если мы дойдём сами?

— Практически ни одного.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно офицеру, чтобы найти в сомнительном плане уставное обоснование.

— Это не побег, — сказал он наконец. — Это самостоятельное следование к месту отбывания.

— Потрясающе. Можно, я потом воспользуюсь вашей формулировкой?

Он развернулся к повороту.

— Куда?

Лестница нашлась за вторым коленом — узкая, крутая, с перилами толщиной в два пальца, из тех, по которым ходят только с инструментом и только когда что-то сломалось.

Спускаться по такой со скованными руками можно двумя способами. Первый: боком, цепляясь за перила обеими сразу, приставным шагом, как бабушка на льду. Второй: быстро. Я выбрал второй и на четвёртой ступеньке понял, что правильный ответ — первый.

Меня поймали за ворот.

— Смотрите под ноги, рядовой, — сказал Барятинский сверху. — Второй раз беру вас за шиворот. Начинает нравиться.

— В первый раз у вас были другие намерения.

— Они не изменились.

Дальше мы шли боком оба.

Нижняя палуба встретила нас температурой. Здесь было градусов на восемь теплее и пахло не кораблём, а машиной: горячей изоляцией, смазкой и той особенной пылью, которая копится только там, куда не водят проверяющих. Проходы здесь не шли, а протискивались между магистралями, и на каждом втором метре что-нибудь торчало на уровне лба.

Первым в это вложился я. Вторым — Барятинский, гораздо громче.

— Что это?

— Кронштейн кабель-канала.

— Зачем он здесь?

— Затем, чтобы здесь не ходили полковники.

Он произнёс ещё одно слово не из устава, и я отметил, что вечер расширяет моё представление об аристократическом воспитании.

На третьем пересечении пришлось лезть под трубу, проложенную вопреки всякому чертежу. Под трубой стояла лужа — чёрная, густая и абсолютно неизбежная.

Я прополз первым, потому что так было справедливее.

— Чисто? — спросили сзади.

— Абсолютно.

Он полез и через три секунды вышел с другой стороны человеком, которого больше нельзя было опознать по верхней половине. Китель приобрёл по всей груди широкую масляную полосу, а щека — отпечаток чего-то ребристого.

Он посмотрел на себя.

Я приготовился.

— Хорошо, — вздохнул Барятинский.

— Что хорошо?

— Теперь меня точно никто не узнает.

Я чуть не сел в ту же лужу.

Дважды мы упирались в тупики, потому что технические коридоры проектируют не для того, чтобы по ним куда-то приходить. Они ведут к оборудованию, и если оборудование кончилось, кончается и коридор. В первый раз мы вернулись молча. Во второй Барятинский сказал, что при таком темпе мы явимся на гауптвахту к утру, а конвой к тому времени успеют расстрелять.

Потом коридор вообще опустился до полутора метров, и мы шли согнувшись, как двое грабителей, которые уже поняли, что грабить тут нечего, но гордость не позволяет разогнуться.

Люк мы нашли по звуку. Сквозь переборку шло гудение преобразователей и где-то била клёпка. Я отжал защёлку локтем, крышка отошла, и в лицо ударило холодом и светом.

Ангарная палуба устроена так, что человек, попавший туда впервые, какое-то время молчит. Потолка там нет — есть свод, уходящий вверх на три яруса, в рёбрах, в крановых рельсах и в прожекторах, которые горят все сразу и отменяют тени. На размеченном жёлтым полу рядами стоят шаттлы — тупорылые, широкие, с откинутыми аппарелями, похожие на стадо, которое привели на водопой и забыли увести. Звук там живёт отдельной жизнью: сказанное вполголоса возвращается к тебе через секунду сверху, чужим голосом и чуть глупее.

А между вторым и третьим рядом, на свободном поле, замерли три сотни человек.

Шеренгами. По четыре. Ровно там, куда их отправила строка в планшете, который у меня уже отобрали.

Стояли они хорошо. Мне даже стало немного страшно.

— Это сюда они неслись как на водопой? — медленно спросил Барятинский, выбираясь из люка.

— Начальная точка маршрута. Приказа об отмене никто не давал.

— И они всё время так и стоят?

— Точно.

Кнутова на палубе к счастью не было. Это меня и обрадовало, и насторожило: значит, его где-то держат, а всё, что держит Кнутова, рано или поздно приходит сюда вместе с ним.

Мы пошли вдоль строя, потом побежали.

— Здорово, парни! — крикнул я на бегу.

Триста человек не шевельнулись.

— Хорошо стоите! Красиво!

Триста человек не шевельнулись ещё раз, но как-то выразительнее.