Дмитрий Корнилов – Любовь ушами. Анатомия и физиология освоения языков (страница 17)

Мы живём в двух мирах. Наша цивилизация стала развиваться так (или мы стали развивать её так), что один из них всё время на виду, а второй на задворках. Отчасти и по самой природе своей эти миры таковы: один ясен, логичен и строен, обозрим и понятен; другой – расплывчат и неуловим. Первый – это мир мышления, а второй – мир восприятия. И как-то забылось, после Спинозы, Декарта и Гегеля, что не будь второго, не было бы и первого. Так что, какой из них первый – ещё большой вопрос (для меня давно уже НЕ вопрос). И недаром рационалист В.-М. Ауэр в юности писал диссертацию о созерцании произведений искусства с опорой на феноменологию Гуссерля: восприятие – это врата, открывающие нам внешний мир, мир искусства – и нас самих как целый мир, откликающийся на зов мира внешнего. В соотношении восприятия мира и восприятия себя самого, как и в той роли, которую играет восприятие в человеческой экзистенции, блестяще разобрался в своей «Философии свободы» Рудольф Штайнер – его портрет всегда стоит на письменном столе у Вольфганга Ауэра, выросшего в семье не просто художников, а учителей вальдорфской школы.

В своём эссе «Искусство литературы и здравый смысл» Владимир Набоков обратил внимание на то, что прописные истины вроде «одна планета и ещё одна планета – это две планеты» или «сто долларов всегда больше пятидесяти» не так уж всесильны. Они верны только в мире разума, в мире рационально-абстрактном. А мир восприятия иррационально-конкретен. Он даёт пищу здравому смыслу, но последний напрасно считает себя источником жизни и успеха своего носителя. Он забывает, чьим молоком вскормлен – молоком удивления, изумления, радости, печали, восторга перед открывшимся восприятию феноменом. Само собой, скажете вы, прежде чем абстрагировать, мы воспринимаем! Однако в наше время это звучит как банальность только для тех, кто над этим задумывался, для остальных же – это открытие, способное перевернуть картину мира. А перевернуть её с головы абстрактно-логического интеллекта на ноги восприятия очень стоит!

И вот тут-то книга Вольфганга Ауэра оказывается незаменимой. Он со всем своим прекрасным, восхищения достойным немецким рационализмом раскрывает перед читателем увлекательнейший мир чувств – предмет, достойный настоящего швабского иррационалиста, такого как Гёльдерлин, Шиллер… да и тот же Гегель не был ли поэтом в глубине души, создавая свою величественную картину развития Абсолютной Идеи? И если уж писать о чувствах, о предмете иррациональном и таинственном (обратите хотя бы внимание на подмеченную автором беспомощность нашего языка в передаче оттенков запахов) – то именно так, как пишет он: чётко, ясно и последовательно, выстроив стройную композицию книги, напоминающую о композициях симфоний Моцарта или Гайдна.

Сделать восприятие объектом восприятия – дерзкая задача. Очень надеюсь, дорогие читатели, что эта книга и вас подвигнет к тому, чтобы поставить её перед самим собой – и вас ждут тогда не просто новые открытия, а, вполне возможно, новый взгляд на жизнь, и новый её поворот.

Я от всего сердца благодарю Дорис Фойхт, приславшую мне много лет назад, вместе с деревянными кубиками для моих детей и чудным черно-белым платьем для моей жены, эту книгу – «Sinnes-Welten» Вольфганга Михаэля Ауэра.

Не затыкайте уши, или Самого главного ушами не услышишь

Brass Reinhlid Hörwege entdecken: Musikunterricht als Audiopedie edition zwischentöne, 2012

Издание на русском языке: Р. Брасс. Открыть пути слуха. Преподавание музыки как аудиопедия. Киев, 2020

Развивать остроту и чуткость слуха – это, по моему мнению, фундаментальная необходимость для каждого из нас.

– Ой, вы знаете, я визуал, я, пока не увижу слово написанным, не смогу его сказать!

Кому из учителей иностранного (да и родного) языка не доводилось этого слышать? Всем доводилось, и не раз. Более того, мне доводилось слышать от такое от учителей языка. Стоит ли удивляться тому, что люди на каждом шагу не понимают друг друга? Мы живём в глохнущем мире. Но ведь от глухого — глухого эмоционально, глухого душевно – ускользнёт не только смысл двух строчек на экране айфона (потому что интонацию нужно ещё услышать внутренним слухом, а он не работает) – но и смысл литературы, смысл живописи, смысл архитектуры. Нравственная, душевная, интеллектуальная глухота – только глухому покажется, что это всё метафоры. Это настоящая глухота, когда вполне здоровые уши не выполняют своей работы. Глухой не отличит не только шума от музыки, крика от речи, просьбы от приказа. Он не отличит и красивую женщину от смазливой, настоящего человека (любого пола) от проходимца, удобный дом от построенного, чтобы пустить пыль в глаза. Потому что в уши её пустить гораздо труднее.

Да, но при чём тут уши?

Попробуем разобраться.

«Дай-ка я прочту глазами», – слышим мы, и собеседник берёт из наших рук книгу/гаджет, чтобы самому увидеть текст цитаты, которую мы с таким восторгом привели. На то могут быть три причины. Первая: то, как мы прочли этот текст вслух, не совпадает с внутренним звучанием самого текста. Можно так исказить интонацию, понаставить столько неправильных ударений не только в словах, но и в предложениях, настолько затуманить содержание невнятным произношением, что смысл совсем затеряется. Тогда что остаётся собеседнику? Взять текст и доверить его расшифровку – чему? Своим глазам? Нет. Своему внутреннему слуху (которому в своей книге Райнхильд Брасс особо посвящает целую главу, но формированию которого так или иначе посвящена вся её книга).

Может быть другая причина: мы прекрасно прочли, но прочли-то так, как мы слышим, постарались воспроизвести вовне то, что слышит наш внутренний слух (да, опять он!). И это настолько не совпадает с тем, что готов услышать (внутренне готов, опять-таки) собеседник, что диссонанс не позволяет ему воспринять смысл прочитанного.

И, наконец, третья: тот, к кому мы обращаемся, просто не воспринимает речь на слух. То есть, говорить-то с ним можно, но чуть сказано что-то посложнее, чуть появилось что-то новое, непривычное, неожиданное – и он уже «не слышит», вернее, акустически слышит, а не понимает услышанного.

Все три причины непонимания устной речи – от неразвитости внутреннего слуха, его негибкости; только в первом случае внутреннего слуха не хватает тому, кто текст произнёс, а в двух других – тому, кто слушал.

Ещё одна проблема – невнимательность. Мы легко концентрируемся на том, что бросается в глаза, более того, глаза нас легко отвлекают: мой главный искуситель во время работы – кнопка браузера на рабочем столе, а во время работы в библиотеке – проходящие мимо студентки. И это парадокс, потому что глаза всегда оставляют нас на поверхности зримого, в то время как уши ведут вглубь: вглубь слышимого и вглубь нас самих, слушающих. Однако тот факт, что для настоящего понимания на уровне а) акустических тонкостей, б) эмоций, чувств и впечатлений, в) мысли, г) личности говорящего (или играющего, поющего, моющего посуду…) – нужно приложить усилие, сразу направляет нас по лёгкому пути. Многие пишут – ну и ладно, мол, приходит цивилизация визуального, смиримся с этим.

Нет, не ладно.

Врач не способен на слух поставить диагноз: он уже не верит своим ушам, он верит аппаратуре (иногда – акустической: этакие у него ушные протезы для здоровых). Водитель не слышит по шуму мотора, какая в нём неполадка, и механик тоже: зачем, ведь есть диагностическая аппаратура. Если и путевые обходчики перестанут слышать, нет ли трещин в чугунных деталях вагона или каверн в рельсах, начнутся железнодорожные катастрофы. На улице мы не слышим, что приближается машина. Мы не слышим, что грубим близким, что отвечаем резко или равнодушно, или жёстко, или пренебрежительно, или так, будто собеседник уже исчерпал наше терпение – не потому не слышим, что наше терпение исчерпано и мы хотим побольнее обидеть, а потому что глухи. Глухи к собственному голосу, глухи к тому, как выражаем свои чувства. А потом нам кажется, что это нам нагрубили, ответили резко или равнодушно, или жёстко, или пренебрежительно, или так, будто мы своей первой фразой уже исчерпали терпение собеседника – а ничего такого не было, нам ответили совершенно спокойно, мягко и по делу: но мы глухи. Мы глухи к собеседнику, слышим только то, что хотим или ожидаем услышать, то есть самих себя – и чтобы до нас дошла его шутка, он должен, пошутив, или сам заржать как лошадь, или нарисовать на бумажке смайлик и показать нам: алё, мол! Шучу!

Ну, и уж конечно мы не слышим, Бетховен это или Моцарт, сок льётся или пиво, закипает вода в кастрюле или уже кипит ключом, Юрский читает Хармса или Богатырев, удаляется поезд или приближается, по-норвежски говорят или по-фински, смеётся друг от радости – или потому, что готов истерически разрыдаться, кашляет ребёнок потому, что крошкой поперхнулся, или у него бронхит.

Пусть каждый выберет сам, о чём из перечисленного выше – а перечислять можно бесконечно – он мог бы сказать: а, чепуха! Можно жить и без этого!

Можно-то можно. Но вот только качество жизни – это не одно лишь «иметь», это ещё и «быть». И если иметь пиво, Моцарта и друга отсутствие слуха ещё не мешает, вернее, не всегда мешает, то быть другом, быть слушателем Моцарта и быть квалифицированным производителем (пива ли, супа ли в кастрюле, медицинских ли услуг…) отсутствие слуха не просто мешает, а совсем не даёт. Зрение – больше про «иметь», но слух – это наше «быть». Глухой теряет в экзистенции невероятно много, и теряет уже качественно, а не количественно. Он отгорожен от ближнего, отгорожен от общества, отгорожен от смысла. И когда мы слышим, как в мире большой политики ядерные державы общаются в стиле: «Ты чё? А ты сам чё?! Чё, самый крутой, да?» – то ведь это от нежелания и неумения слушать. Чего его слушать-то? Надо самому говорить! Да погромче. А он пусть заткнётся.