Дмитрий Корнилов – Любовь ушами. Анатомия и физиология освоения языков (страница 19)
Но при чём тут живопись, скульптура и архитектура, красота человека или природы? Они-то какое отношение имеют к слуху, хоть к внешнему, хоть к внутреннему?
Одна из любимых Райнхильд Брасс книг о музыке – «Звук есть жизнь» Даниэля Баренбойма, которая в итальянском оригинале называется «Музыка пробуждает время». И если немецкий вариант названия наталкивает на размышления о важности звука для человеческой экзистенции, то итальянский нуждается в пояснении.
Вот что пишет Даниэль Баренбойм: «Значение уха невозможно оценить в должной мере. Одна из его функций состоит в том, чтобы помочь нам вспомнить что-то или напомнить нам о чём-то, то есть вернуть объект в пространство памяти. Это означает, что оно не только представляет собой важное связующее звено на службе нашей памяти, но и вынуждает нас к применению наших мыслительных способностей. В конце концов, вспомнить о чём-то означает помочь памяти совершить прыжок, подумав о чём-то. (…) Воспоминание приходит как бы само собой, когда при помощи мысли мы пытаемся восстановить для себя образ предмета. Тот факт, что слуховой центр находится рядом с теми зонами мозга, которые регулируют жизненные процессы, объясняет разумность нашего уха.
(…) Для уха повторение – это своего рода накопление, и поэтому оно является неотъемлемой составной частью музыки. Музыка разворачивается во времени, идёт вперёд. Однако в то время как ухо слышит эту прогрессию, параллельно этому только что воспринятое запоминается. Слушание происходит как бы в обратном направлении, точнее, одновременно, когда мы сразу осознаём прошлое и настоящее. Когда мы слышим первую ноту композиции, у нас нет ещё никакого воспоминания о звуке, но уже вторую ноту мы ставим в связь с первой, и можем это сделать именно потому, что ухо не забыло первую. Понимание этого физического измерения звука ведёт нас к метафизическому выводу: точное повторение невозможно именно потому, что время уже прошло, и событие, которые мы хотим повторить, появится уже в новом контексте и будет воспринято в другой перспективе. Слух устанавливает связь между настоящим и прошлым, и сообщает мозгу сигналы о том, чего нужно ожидать в будущем. Когда мы слышим музыкальную секвенцию, то припоминаем её первые звуки, и мнемоническая способность уха заставляет нас ждать их нового появления. Именно согласно этому принципу построена большая часть западной музыки, по крайней мере в том, что касается формы».
Таким образом, сама природа слуха связывает для нас прошлое, настоящее и будущее: ухо делает осмысленным звучание, слышимое сейчас, благодаря тому, что ставит его в контекст звучаний, бывших ранее, и приуготовляет мозг к появлению будущего звучания, создавая либо эффект узнавания, либо эффект неожиданности – и оба они активируют мышление и память. Это уникальное свойство отличает слух от всех остальных коммуникативных чувств и только оно создаёт предпосылки для человеческой экзистенции: всё на свете осталось бы для нас бессмысленным, мы были бы погружены в пестроту моментальных впечатлений и сиюминутных реакций, если бы не наша возможность протягивать связи между разными актами восприятия, удалёнными друг от друга, и неважно, удалёнными в пространстве или во времени, потому что они равно пребывают в нашей памяти. Что отличает талантливого человека – только богатство ассоциаций, количество связей, которые он в состоянии установить между самыми разнообразными явлениями, то, что любой предмет в его глазах сразу оживает в богатейшем контексте воспоминаний и ожиданий, которые могут приятно подтвердиться или преподнести сюрприз нового – а этот контекст создаётся только благодаря уникальным свойствам слуха.
Им и объясняется название книги Даниэля Баренбойма «Музыка пробуждает время». Оно пробуждает время для нас, потому что слух пробуждает нас к нашему человеческому бытию во времени.
Согласно исследованиям Антонио Дамазио, феномен памяти возникает благодаря тому, что слуховой центр расположен в мозгу человека вблизи от регионов мозга, «обрабатывающих ощущения боли, радости и других экзистенциальных чувств. Благодаря этому вызванные восприятием звуков акустические раздражения являются разновидностями тактильных, то есть осязательных. Они проникают глубоко в тело и воздействуют на него непосредственно, гораздо интенсивнее, чем оптические раздражители, вызванные зрительным восприятием. С одной стороны, человеку нужен посторонний помощник – свет. С другой – он обладает способностью закрыть глаза, если хочет. Не то со слухом, уши не закроешь. Звук – более или менее независимо от внешних обстоятельств – проникает прямо в тело и поэтому устанавливает с ним гораздо более непосредственную связь. По сути, звук физически проникает в тело, и человек не в состоянии это контролировать». (Вновь цитирую Д. Баренбойма.)
Теперь можно вернуться к тому странному заявлению, что слух, дескать, создаёт предпосылки для восприятия не только литературы и музыки, но и искусств, традиционно считающихся визуальными. Да, картина или статуя предназначены для рассматривания, но это рассматривание становится осмысленным только благодаря памяти, связывающей в единое художественное целое отдельные элементы произведения, и ставящей его в контекст других произведений, искусства в целом, мира в целом, а память – это подарок слуха. «Говори, память!» – так называется одна из лучших в мире книг воспоминаний. И хотя её автор – пример настоящего визуала, память его
Слух делает нас людьми.
И если мы «вступаем в эру визуальности», в «эпоху клипового мышления», то это чревато для человечества потерей своей идентичности. Работа, подобная той, что ведёт Райнхильд Брасс, не просто возвращая слуху подобающее место в воспитании человека, но ставя его в центр образования как процесса (вот что значит «аудиопедия»), – это героический незаметный труд предотвращения подлинной гуманитарной катастрофы, путь слуха, который связывает воедино настоящее и прошлое, позволяя предчувствовать и творить будущее.
Работа Райнхильд Брасс и её коллег в Институте аудиопедии – только часть огромной работы по преображению педагогики, начатой во второй половине прошлого века целым рядом учителей и воспитателей по всему миру. Они создают педагогику XXI века, но не в веке дело. Всех их – и создателя Саммерхилла Александра Нилла, и Пера Альбума, зачинателя интуитивной педагогики и основателя школы в Сульвике, и Александра Лобка с его вероятностной педагогикой, и Евгения Матусова, работающего над идеей педагогики как диалога, и Джона Гатто, и Джона Холта, и Ивана Иллича, и других – разъединяет многое, но объединяет одно: они служат не «обществу», и не государству, а человеку, ребёнку, и все их находки, ошибки, старания, догадки и открытия суть плоды этого служения.
Общество и государство могут их поддержать, если они гуманны; или мешать им, если они озабочены только тем, как получше использовать каждого отдельного человека в интересах правящей верхушки, но сами они верны своим ценностям. Работу представителей вальдорфской педагогики в рамках этого широкого и пёстрого потока живой и человечной педагогики отличает важная особенность: в соответствии с идеями Рудольфа Штайнера, как и с открытиями нейрофизиологии второй половины XX века они понимают обучение и воспитание как конкретные материальные процессы, происходящие с конкретным материальным человеком. Как ни странно, но именно вальдорфская педагогика по-настоящему материалистична. Именно она, принимаемая всеми по какому-то странному недоразумению за «оторванную от жизни», «парящую в небесах», «чересчур духовную» и тому подобное, оказывается на поверку наиболее внимательной к физической, материальной стороне воспитания и обучения. Именно в вальдорфских школах дети больше, чем где-либо работают руками, танцуют, рисуют, поют, ставят спектакли – причём на всех уроках и кроме уроков. Здесь учителя помнят: они имеют дело не с абстрактными «мозгами» или «интеллектами», а с живыми растущими людьми из плоти и крови. И школа, с их точки зрения, обязана целенаправленно заботиться о здоровом развитии растущего организма и чувственного восприятия ребёнка, потому что это условие sine qua non его здорового душевного и духовного становления.
Ближайшими сотрудниками Райнхильд Брасс являются авторы Бохумской концепции начальной школы («подвижная классная комната»), инициатор которой Вольфанг Ауэр стал сооснователем Института аудиопедии в Виттене. Аудиопедия и Бохумская концепция, на мой взгляд, неотделимы друг от друга, образуя вместе по-настоящему новую концепцию педагогики: воспитание подвижного, восприимчивого, самостоятельного и активного человека не за партой, а в движении – и слух как генеральный путь связи между ребёнком и взрослым, между ребёнком и ребёнком. В самом деле: если вы позволили ребёнку не «торчать всё время в тесном пространстве между сиденьем и партой» (Райнхильд Брасс), а двигаться в просторном классе, зале, во дворе, в лесу – вам ничего не остаётся, как обратиться к нему с устным словом, обратиться к его ушам: с объяснениями правил игры, со стихотворением, с песней, со счётом или с историей.