Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 50)

Райка внимательно повела глазами по его ногам, на секунду задержалась на, так скажем, центре Алёшкиного тела (бедняга еле себя сдержал, чтобы не дернуться прикрыться – только чем и как?!), потом упёрлась прямо ему в глаза.

– Скажи, Алёша, – её мягкий, слаще рахат-лукума, голос наполнил пустую комнату. – Вот скажи, молодой человек, как это у тебя получается делать лицо одновременно зелёным и свекольным?

– А?

– Содержательный ответ, – сделала заключение безжалостная Райка. – Девушка ведёт с их сиятельством светскую беседу, а их сиятельство ни бе ни ме.

– Ты… это! – Алёшка попытался запротестовать.

– А? – вернула реплику красотка. – А что такое? Ты хочешь поблагодарить меня за то, что я выстирала твою рубашку и погладила твои брючки? Мне очень нравится твоя вежливость.

– А?

– А? «А» – это всё, что их сиятельство может сказать? Не густо. Как через заборчики кувыркаться, так это они могут. Как летать по ступенькам – тоже. Драться с девушками – так это они первые. А разговаривать – никак. Кстати, на, смотри, – Рая подняла руку. С внутренней стороны предплечья красовался здоровенный синяк. – Думаешь, легко было такого дядечку тащить на второй этаж? Сколько в тебе росту, пропойца? Сто восемьдесят семь?

– Пять, – поправил Алёшка автоматически.

Он совершенно не знал, что сказать. Рая, тихоня Рая, которая в школе держалась независимо, в сторонке от всяких групп, не очень со всеми дружила, была, как говорится, «себе на уме», эта Рая сейчас была какой-то совершенно другой, взрослой, уверенной в себе и чрезвычайно язвительной.

– Так, молодой человек… Вижу, что тебе не терпится прервать нашу беседу, – Райка насмешливо кивнула на «шатёр» под кошмой. – Туалет слева по коридору. Ну, ты знаешь, все дома одинаковые. Там я положила полотенце, с синей полоской. И зубную щётку – тоже синюю. Зубной порошок на полочке. Извините, ваше сиятельство, бриолина для вашего бесподобного кока не держим. Простые мы.

Алёшка дошёл до такой степени смущения, что вернул себе растоптанное наглой девчонкой самообладание. Он резко сел, тут же очень искренне пожалев о своей прыти – мозг взвыл вслед за желудком и визжавшим мочевым пузырём. Алёшка понял, что ещё какое-то мгновение – и случится ещё один «несчастный случай». Этого он допустить никак не мог, поэтому, вместе с кошмой, шлёпая босыми ногами, он ринулся в ванную, там еле успел плюхнуться на унитаз и… ничего. Никак. Его верный друг разбух так, что писать было невозможно. Он метнулся к умывальнику, крутанул кран, подставился под струю, и ледяная сувалдинская вода в несколько обжигающе кошмарных секунд вернула его в менее взъярённое состояние. Не буду утомлять вас подробностями утреннего туалета «их сиятельства», но скажу лишь, что столько клятв не пить, не курить, не влипать в дурацкие ситуации, не слушать старого мудака Мирона Степановича и обязательно надавать по толстой попе насмешнице Райке – свет ещё не слыхивал. Но и, что греха таить, её круглые коленки и всё, что тут же дорисовало сволочное воображение, заставило Алёшку лишний раз обдать раскрасневшееся лицо холоднющей водой, такой, что щёки ныли.

Жёлто-бледно-зелёный, как задница утопленника, несчастный «пропойца» вернулся за своей одеждой. Райки в комнате не было. «Пожалела». Не оглядываясь, Алёшка быстро натянул рубашку, вбил худющие ноги в не менее узкие брючки, надел чистые носки (всё предусмотрела, зараза!), обулся, обнаружил выглаженную «селёдку» чёрного с голой таитянкой галстука (подарок Яктыка), пятернёй взъерошил сосульки мокрых волос в некое подобие обычно безукоризненного кока.

– Ты идёшь? – с кухни послышался Райкин удивительно домашний голос.

«Как мужа зовёт», – простая и оглушительная мысль была тут же растоптана, как опасный окурок, – чтобы в засуху пожара не случилось. Алёшка, зыркая на чужую обстановку, прошёл на кухоньку и замер на пороге, запнувшись каблуком о стёсанный порожек. Его ждал завтрак. Райка, чинно сложив ладони на коленях, сидела прямо и, не мигая, по-восточному невозмутимо, изучала его смущение.

– Угощайся. Вкусно. Мама готовила для папы. И я, – Райка-язва на секунду запнулась, машинально заправила волосы за уши, отчего её худенькая шейка показалась особенно беззащитной и такой… очень девичьей (укусить бы). – Папа уехал в трест, а мама у бабушки. Вот… А ты здесь, у меня… Ты сказал… Есть компот, есть беляши, есть плов. Будешь?

– Спасибо, не хочу. Я только чаю. Без сахара, пожалуйста, – Алёшка не знал, куда девать глаза, а Рая хлопотала вокруг, наливая чай из необычно огромного, пузатого чайника.

Что-то происходило, но он ещё не понимал. Он смотрел внутрь чашки и смотрел, как горячая вода медленно перемешивала всплывавшие и тут же уходившие ко дну три случайные чаинки.

– Вкусный чай.

– Спасибо. Папа из Казани привёз. Он любит хороший чай. Ему всегда бабушка достаёт.

Они сидели за маленьким кухонным столиком, покрытым извечной клеёнкой, больше молчали, пытались разговаривать, опять невпопад замолкали. И ни за что не признались бы, что вслушиваются в друг друга, принюхиваются, со страхом и удивлением ощущая запахи кожи и дыхания, рассматривали друг друга в своей памяти. Мгновенный полувзгляд, отпечаток на подкорке – и безучастный, бессовестный мозг начинал восстанавливать, проявлять мельчайшие округлости, черточки, ямочки, тени и движения. Потом, обрадовавшись наконец-то найденной теме, они заговорили о школе, о том, что раньше не дружили, что почему-то не разговаривали, вспоминали учителей, смешные случаи с её подружками, которых знали его друзья, что-то ненужное говорили о родителях, о домах, о Зареченске и больше любых слов слушали ритм пауз, недоговорок и неожиданно глубокие и важные смыслы ускользнувших, непонятных взглядов. Паузы значили гораздо больше, чем слова. Интонации были важнее того, что говорилось. Маятник стареньких ходиков медленно помешивал сиропом сгустившееся время, в котором растворились крупинки минут и пылинки секунд.

Алёшка смотрел на три чаинки, уснувшие на дне пустой, давно остывшей чашки. Пора было идти. Как-то надо было придумать, почему он не ночевал дома. Сердце бухало. Его подташнивало, и чуть кружилась голова. Но, чёрт побери, это было не только похмелье. Он и сам не знал что. Вернее, не хотел думать. Не пускал эту мысль себе в голову. Но настроение его вдруг заискрилось и запузырилось.

Неожиданно для самого себя, он выпрямился, расправил хрустнувшую спину и всласть потянулся. Райка посмотрела на размах его длиннющих рук в белой-белой рубашке, и навсегда он запомнился ей таким – словно аист, заполнивший белыми крыльями тесноту её кухоньки.

– Так. Алексей, – вдруг как-то очень громко произнесла она и испугалась звучности своего голоса. – Так… Тебя оставил дома папа. Это он тебя попросил остаться. Ты понял?

Алёшка недоверчиво поднял белые, выгоревшие на стройке, густые брови.

– Ну… Неважно. Важно, что папа, мой папа, сказал твоему папе, что это он, мой папа, попросил тебя остаться. Чтобы не идти поздно ночью, – Рая всё больше путалась в моих-твоих папах. – Неважно. Так. Теперь к делу. Значит, своим алиби ты мне должен. Ты – мой должник.

– Ну? – он был неприятно удивлён деловой хваткой девчонки.

– Баранки гну, – Рая отчего-то побледнела, потом вдохнула воздух, словно собиралась нырнуть в холодную воду, и отчеканила. – Ты сводишь меня на ваши танцы.

– Танцы… – изумился Алёшка.

– И… И не спорь, пожалуйста! Да-да, я знаю, но, ты знаешь, я училась. Я старалась, я у сестры, потом перед зеркалом. – Рая вдруг затараторила, словно боясь своих же слов. – Ты не бойся, я научилась, я умею. И… и, Алёша, пожалуйста. Ну, пожалуйста.

Алёшка посмотрел на Раю. Его сердце заколотилось.

– Да, конечно. Конечно. Обязательно.

– Правда?!

– Я не вру, – Алёшка мастерски разыграл лёгкую обиду, почувствовав, что инициатива полностью перешла к нему. – Конечно. Пойдём. Хочешь, прямо завтра.

– Ой! Завтра? Да? Завтра? Ты знаешь, знаешь, а у меня как раз новое платье есть, такое, ну, его в прошлую субботу тётка привезла. Как здорово, Алёшка! Ой, да что ж это я болтаю? – Рая приложила ладони к разгоревшимся щекам. – Тебе идти надо. Беги, беги. Давай.

Они вышли в прихожую. В длинной узости коридорчика, на фоне бледного утреннего света Рая казалась хрупкой, какой-то слишком худенькой. Алёшка опустил глаза – её ступни с неумело накрашенными ногтями показались какими-то совсем уж детскими.

– Я… Ну… Спасибо тебе. Значит, завтра в семь вечера. У Ленина.

– Да. Я буду. Ну… всё. Иди. Я обязательно буду.

Рая закрыла за ним дверь, не в силах держаться на ватных ногах, прислонилась спиной к обитой дерматином двери и слушала, как обрывается сердце в такт его шагам по гулкой лестнице.

Алёшка спускался легко, подпрыгивая, постукивая ритм по перилам – «тук-ту-тук». Лёгкая улыбка заставляла дрожать его губы. Это было такое непривычное ощущение – когда губы покалывает желание целоваться. Ямочки на щеках прыгали, сердце билось уверенно, мышцы спины натянулись, плечи расправились, он был готов прошибить стены. Жить было чертовски здорово.

Он вышел на улицу и встал столбом.

Гришка.

Джордж-Жидёныш сидел на скамеечке возле уже известного нам палисадника и внимательно рассматривал не успевшую спрятаться улыбку друга.