Дмитрий Конаныхин – Индейцы и школьники (страница 49)

– Ну?

– Да что ты нукаешь? Не с конякой разговариваешь. Ну, значит, лупит он, лупит, потом как закричит: «Мужи-и-и-ик!» – а потом так уже тихо-тихо: «Эх, мужик-мужик…» И ничего ему уже не надо было, – Мирон Степанович оглядел плачущую со смеху бригаду. – А всё к тому, парни, что настоящий мужик – что на войне, что в больнице, что в сортире – должен чётко знать свою диспозицию.

– Ах-ха-ха! «Диспозицию!» – всеобщее хрюканье, визг и хохот.

Алёшке Филиппову было не. Совсем не. До… Не до общего веселья. Лицо застыло, мышцы готовы отвалиться и шлёпнуться на пол комнатушки, где отмечала получку бригада. Первый раз в жизни – и сразу так напиться. До остекленения. До звона. А всё Мирон со своими: «Первая зарплата, надо проставиться, плотничья традиция». Что-то лезет в уши. Шум какой-то. Смех. Ха-ха! Алёшка взвизгивает посреди звона стаканов. Мужики переглядываются: «Готов клиент». Стол кляксой стекает ему на худые колени. Воздуха! Душно! Алёшка тянет тугой воротник, узкий галстук ползёт наискось, прилипает к недавно белоснежной, ужасно жаркой найлоновой рубашке. В животе революция. Выпивка подпрыгивает, ввинчивается в пищевод горько-сладкой волной. Алёшка сглатывает, пока ещё безопасно. Но голова кружится всё быстрее и быстрее. «О чем они?» Стакан перед лицом. «Не могу! Что?! Что он говорит? Кто это? Погоди, я его знаю. Знаю. Сей-час. Сейчас, секунду. Да, минутку. Зацепиться за мысль. О чём? Да! Кто он? Степаныч. О! Точно. Старик. Что ему надо? Стакан? Опять?!» При мысли, что надо опять глотать обжигающую жидкость, Алёшку бросает вправо и влево, он тупо качает головой, словно отгоняя слепней. Телёнок, сущий телёнок – так напиться. Он берёт холодной дрожащей рукой холодный стакан и пытается сжать ускользающие грани. Рука идёт вверх, к лицу. К чьему? Стекло стучит о зубы, жгучий холод горько обжигает лениво заплетающийся язык и проваливается в нановокаиненное горло. «Кха!» Алёшка тянется к закуске, промахивается, запасной «шкалик» падает, булькает, заливает крошево по-мужицки порубленного салата и грубо разодранную тешу крупной селёдки. Гогот. «Изви. Из. Извините! Да. Сейчас!» Алёшка шарит, поднимает скользкую, трепещущую рыбину, понимает, что его руку держит Степаныч. И наблюдает со стороны, откуда-то сверху, как лапища Степаныча зажимает его кисть, бутылку и ставит всё вместе на стол. Ровнёхонько. «Сп-п-па! Спа-си-б-бо!» – шепчет Алёшка. Его швыряет вправо и влево. Как стыдно! Не рассчитал, да. Алёшка мумией сидит, прислонившись к стене, видит себя летающим по комнате, падающим, встающим, что-то доказывающим. Но он лишь тяжело и глубоко дышит, потея и обмирая от страха, что может описаться. А встать не может. Ноги ни-ка-ки-е. Совершенно. Мыло. Вот что виновато. Ноги выскальзывают из брючин. Не держат. Зря он, что ли, ноги мылил? «Как сказали. Иначе никак. Да. А теперь. Что? Не слышу? Что мама скажет? Отец убьёт. Точно убьёт. Надо что-то сделать». Алёшка последним усилием приклеивает бледную улыбку к лицу, совершенно ловко и неожиданно прямо встаёт, почти ровно доходит до двери, распахивает, вдыхает свежую, холодную чистоту ночного пространства, делает шаг, ещё один, задумывается с поднятой ногой и… с оглушительным грохотом валится по ступенькам, соскальзывая на коленях, пересчитывая клавесин стёсанных ступенек. Темнота. Глаз выколи. Он пытается встать. Чужая дверь. Чужое всё. Где он? А. Точно. У Степаныча. Где-то рядом ещё Татарин живёт. Или где? Алёшка сучит ногами, чувствуя, как блевотина рванулась в атаку. Что-то хватает его за горло, за галстук, тащит сильно, как скотину. И Алёшка, полузадушенный своим же галстуком, словно тяжёлый лещ, глотнувший воздуха, потерявший все силы, кроме остатков равновесия, выволакивается вслед своему чёрному галстуку, невидимому в выколи-глаза темноте, прямо под звёзды. Его что-то бьёт в бок, толкает в сторону низенького заборчика. Алёшка спотыкается и вешается на заборчик, тощим задом вверх, упираясь руками в сухую землю палисадника. Пока, пополам сложенный на заборчике, он секунду соображает, что же его толкнуло, как желудок, оценивший выгодность своего положения, всхрюкивает и выбрасывает сожранное и выпитое. Алёшка мяукает, фыркает, отсапывается, но не может подняться, всякий раз всё более тугая струя бьёт из горла, обдирая нежную глотку. Телёнок без мамки… И так напился. Вдруг его что-то хватает за брючный ремень, тащит, упирается, выволакивает, разбитые Алёшкины ноги свингуют сами по себе сломанной марионеткой, он пытается завалиться на скамеечку, но его сердито толкают в бок, он замирает ровно, открывает глаза. Темнота. Кто-то перед ним. Чёрная фигура. Лупит по щекам. «Ха-ха! Совсем не больно! Какой он хитрый – щекам ведь не больно! Да хоть облупись, дура! Стоп. Почему дура?! Рука. Да. Рука – не мужская. Узкая, злая, неумелая в злости. Мужик бы зубы выбил».

Алёшка отмахивается. Промах. Ещё раз. Опять промах. Тень исчезает. Как хорошо! Вдруг сбоку щёлкает лампочка, светлячки пляшут в тумане, Алёшка таращится, как – ф-ф-фух! На голову – полведра! Плюх! А-а-ах! Ах ты ж, гадина! Алёшка размахивается, промахивается опять и летит вслед своему кулаку в мягкую, бесконечную черноту спиралью закручивающегося провала. Ах…

Толстая серая муха плюхнулась на щёку всем весом и начала по-торгашески, довольно и деловито, потирать задними лапками. Потом обнаглевшее насекомое сделало разминочную пробежку по белой поверхности. Поверхность дёрнулась. Муха с места заложила лихой вираж, «иммельман», заход на посадку – точно на все лапы. Шмяк! Потная ладонь обрушилась на место, где только что сидела муха. А та, злобно сверкая фасеточными глазками, нарочно мацнула лоб, взлетела, села, пробежала по мокрому носу, опять по лбу, опять взлетела, опять села…

– Сука! – Алёшкина фамильно короткопалая рука с мальчишескими заусенцами, закусами и свежими порезами на всех пальцах опять шлёпнула по лбу.

Конечно же, мимо.

От шлепка звон в протухшей голове заложил уши. Голова… Лучше бы её не было. Алёшка застонал, как стонут все разоспавшиеся люди, которым в глаза лезет утренний свет. Кто-то хихикнул. Алёшка замер с закрытыми глазами. Что-то не так. Стоп. Он не дома. Не дома?! Ой! Он попытался разлепить глаза. Правый даже и не подумал слушаться.

Словно вишнёвым клеем залепили. Так. Надо было попробовать открыть левый глаз. Для этого надо было понять, где какой глаз. Правый здесь. Левый – вот он. Сделав это поразительное открытие, Алёшка почувствовал, как мысли галопом проскакали внутри черепа, стуча копытами в виски и темя. Лучше не думать. Погоди… О чём это таком важном он собирался подумать? Так. Сейчас. Кто хихикал? Это первая мысль. Он не дома… Это вторая. Теперь надо было найти что-то важное в голове. Связать эти мысли. Погодите… Он – не дома?! Допустим. А тогда – что с ним? Надо обдумать. Допустим, не дома. Тогда он отлежится и пойдёт домой. Стоп. Что-то не так. Отлежится?! Алёшка дёрнулся, извилины протестующе взвыли, мышцы от макушки до пяток застонали, желудок пригрозил Хиросимой. Тихий смех. Алёшка разлепил-таки глаза. Свет ворвался в череп, и сонный туман взвизгнул. Ой! Алёшка прикрыл глаза рукой. Левой. Да, точно, левой. Потом тихонько раздвинул пальцы, сделал малюсенькую щёлочку, очень хитро он это придумал. Ограничил световой поток, вот как он это назвал бы на экзамене по физике. «Так. Приплыли. Конец тебе, Алексей Анатольевич».

К своему ужасу, Алёшка обнаружил себя лежащим или, фигурно выражаясь, распростёртым на здоровенном тюфяке и укрытым жарким и лохматым, как медвежьи объятия, чрезвычайно толстым пледом. Вроде как пледом, но кусачим и пахнувшим овцой. Незнакомая комната. Аккуратно выбеленный потолок. Тяжеленный стул, словно топором рубленный. А может быть, и топором. Ноги лежали где-то далеко-далеко от головы. Надо было приподнять голову, но мышцам шеи не нравились робкие попытки обнаглевшего мозга что-то там покомандовать. Наконец шея натянулась, словно стропами потащила инородно раскачивавшийся череп, словно боясь расплескать мозговую боль. Или боль мозга? В мозге или в мозгу? На стулу… Нет, на стуле висела его одежда. Так. Ещё одно усилие. Если его одежда на стуле, то… То?! Правая рука метнулась под кошмой проверить трусы. Трусы наличествовали. Хохот. Он повернул голову, глаза медленно собрались и сфокусировались. На подоконнике настежь распахнутого окна сидела девчонка и смеялась, зажимая рот. Райка Зинатуллина из «А» класса. Ведёт себя по-свойски, одета в короткий халатик, нимало не скрывавший её голых ног. Алёшка, как мог, постарался не пялиться на круглые коленки. Значит, он у Татарина, у Фахраза Зинатуллина, Фахи, ещё одного старого плотника отцовской бригады. Отец убьёт. Мать убьёт. Два раза убьют, совершенно точно.

– Доброе утро, молодой человек, – Райка еле сдерживалась, полная нижняя губа дрожала, скулы прижали неожиданно широкие карие глаза. Известной всей школе чёрной косы не было в помине – Рая явно недавно постриглась и с удовольствием потряхивала чёлкой. – С возвращением в наш грешный мир.

– П-привет, – Алёшка чувствовал себя… Ну, лучше бы он не чувствовал. По крайней мере, мутный туман, заполнявший его от горла до самого до низу, перестал угрожающе раскачивать тело. Но вот ещё одна незадачка, которая вогнала Алёшку в краску, – он понял, что очень хочет писать и, что было во много раз хуже, от этого могучего призыва его член торчал колом и… и… ну, короче, это невозможно было скрыть.