Дмитрий Комаров – резонанс (страница 6)

Машина аккуратно выехала со двора. За поворотом уже слышались сирены, а над городом висел странный, тяжёлый свет — будто небо ещё не решило, день сейчас или ночь.

Они миновали три перекрёстка. На четвёртом Егор притормозил, всматриваясь в пробку впереди.

— Надо было раньше выезжать, — пробормотал он, сжимая руль.

Бабушка не ответила. Она смотрела вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вину. Не за то, что ошиблась в расчётах. А за то, что сознательно сдвинула этот момент. Потому что Марина спала так редко и так тяжело в последние недели, а Егор после ночной смены просто рухнул на диван, и бабушка тихо прикрыла за собой дверь, решив, что ещё полчаса ничего не решат.

— Держитесь, это волна десятого уровня, — вдруг резко сказала бабушка, доставая телефон и зажимая ряд кнопок. Телефон низко завибрировал, увеличивая частоту — Сейчас будет удар.

Не успела она договорить, как небо над ними взорвалось светом. Это был не обычный взрыв с дымом и пламенем — это был резкий, ослепительный импульс, будто кто-то выкрутил яркость мира на максимум. «Сотка» дёрнулась, мотор захлебнулся, фары мигнули и погасли. На секунду всё вокруг застыло в этой белой вспышке, а потом по кузову прошла дрожь — словно волна прокатилась по металлу, по стеклу. Звук из телефона наложился на вибрацию, идущую извне.

Внезапно из коробочки повалил дым, и затихающая вибрация коснулась пассажиров в салоне автомобиля. Марина тихо вскрикнула, прижимаясь к спинке сиденья. Егор вцепился в руль, чувствуя, как ладони потеют. Бабушка невидяще смотрела прямо на эту радугу света.

Вспышка отступила так же внезапно, как пришла, оставив после себя звенящую тишину и запах озона. Где-то впереди рухнуло дерево, перекрывая дорогу. С крыши пятиэтажки сорвалась и с грохотом упала металлическая панель.

Егор повернул ключ — мотор чихнул и снова ровно заурчал.

— Что это было? — хрипло спросил он. — Мы не успели?

Бабушка, не отвечая, выбросила телефон и дрожащими руками закрыла лицо.

Он повернулся к Марине, и его голос вдруг стал встревоженным.

— Ничего, ничего. Держи спину ровно, дыши. Мы найдём объезд. Все будет хорошо.

«Сотка», взревев, рванула вперёд.

Глава 3.

2013 год. Челябинск. Неделю спустя. УВД

В здании звенело тихое напряжение — такое плотное, что казалось, если щёлкнуть пальцами, воздух заискрит. Первухин сидел напротив задержанного, того самого парня, который неделю назад кричал на улице так, что патрульные повалились на асфальт, держась за виски.

Парня звали Артём. Ему было семнадцать. Раньше он был обычным подростком из спального района: тройки по физике, драка у подъезда, тайная влюблённость в старшеклассницу. А теперь в нём что‑то сдвинулось.

Первухин положил на стол диктофон. Старый, кассетный, с поцарапанным корпусом и потёртой кнопкой. Он любил его за простоту: нажал — и крутится плёнка. Никаких экранов, никаких внезапных «нет сигнала», никакого цифрового молчания там, где должен быть шум помех. Только механика. Только факт.

— Расскажи ещё раз, — голос Первухина звучал нарочито сухо, по‑деловому. — Что ты почувствовал, когда это началось? Не про свет. Про звук.

Артём сжал кулаки, костяшки побелели. Он смотрел не на Первухина, а куда‑то сквозь него, в угол комнаты.

— Он был не снаружи, — прошептал парень, и голос его дрожал не от страха, а от усилия удержать это внутри. — Он был… внутри ушей. Как будто мне в голову насыпали песка. А потом песок начал шуршать.

Витя, стоявший у стены, нервно поправил воротник. Он хотел записать что‑то в блокнот, но ручка замерла над бумагой.

— Это как… шум в ушах? — уточнил Витя, стараясь звучать спокойно.

— Нет! — Артём резко дёрнулся, и наручники звякнули. — Это не мой шум! Это… чужой. Я слышал, как у бабки в квартире этажом ниже сердце стучит. Раз в секунду. Тук. Тук. Но это был не стук. Это как прилив. Очень злой и колючий. Я не мог его выкинуть из своей головы.

Первухин наклонился вперёд и с удивлением посмотрел, как только заряженный диктофон все медленнее жужжал, записывая слова.

— Ты говоришь, что слышал её сердце, — повторил Первухин, цепляясь взглядом за расширившиеся зрачки парня. — А что ещё? Что ты слышал, чего не должны слышать люди?

Артём вздрогнул. Его взгляд изменился - в нем проступило понимание того, что следователь тоже что-то знает.

— Я слышал, как плачет женщина в автобусе на другом конце города. Я слышал, как старик в парке знает, что сегодня он умрёт. Не боится, а просто знает об этом. Как знает о прибытии автобуса по расписанию.

Парень закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

— Сделайте так, чтобы это прекратилось, — выдохнул он. — Я не хочу этого слышать. Пусть будет снова тихо.

Диктофон на очередном обороте издал щелчок и замер.

— Витя, выведи его, — сказал следователь, не глядя на стажёра. — Пусть посидит в камере, успокоится. И вызови фельдшера, пусть давление ему померит, или что он там обычно делает.

Когда дверь за ними закрылась, Первухин остался один. Он посмотрел на руки, чувствуя, как пульсирует вена на виске. И вдруг он понял: он тоже слышит. Не чужие сердца, или мысли, а направления развития событий. Словно вечерняя тень от человека, едва видимая и сливающаяся с окружающими сумерками.

Он открыл папку с делом ювелирного магазина. Снова посмотрел на фото парня, который говорил: «Там было слишком тихо». Теперь Первухин понял, что тот имел в виду. В магазине не было фонового шума. Не было привычного гула города, который мозг фильтрует.

В этот момент дверь распахнулась без стука. В проёме стояли трое. Двое в одинаковых тёмно‑серых костюмах, с жёсткими, невыразительными лицами. А между ними — женщина лет тридцати или сорока, в лёгкой куртке поверх строгого костюма, с папкой в руках и с цепким, внимательным взглядом серых глаз. На бейдже у неё значилось: «Комиссия по чрезвычайным делам. Руководитель группы — Е. В. Соколова». Стоявший слева поднял руку с прибором — чёрная коробка с мигающими диодами и пластиной антенны.

— Николай Сергеевич? — голос женщины был властным, как у человека, привыкшего к тому, что ему подчиняются. — Елена Викторовна Соколова. Мы работаем по линии штаба. Нам сообщили, что здесь ведётся допрос лица с подтверждённой гиперчувствительностью.

Первухин закрыл папку, положил руки на стол и сцепил пальцы. Плечи слегка напряглись, чтобы удержать привычную рабочую выправку.

— Ведётся, — сухо сказал он. — И сейчас он помещен в камеру. Ему оказывается медицинская помощь.

Один из мужчин в костюмах шагнул вперёд, напирая.

— Следователь, вы в курсе, что все лица с проявлениями гиперчувствительности подлежат обязательной стабилизации? У нас есть распоряжение.

— Стабилизации? — Первухин наконец поднял голову. Его взгляд скользнул по прибору, потом по лицам. — Распоряжение? Покажите‑ка мне ваше удостоверение, Елена Викторовна.

Соколова чуть прищурилась, будто впервые по‑настоящему разглядела Первухина. Она спокойно положила удостоверение на край стола, чуть сдвинув в сторону старый диктофон, и кивнула своему сотруднику, давая понять — стой там, не дави.

— Распоряжение у нас есть, Николай Сергеевич.

Первухин чуть расслабил пальцы, всё ещё лежавшие на столе. Он не отводил взгляда, но в нём уже не было готовности к лобовому столкновению.

— Вижу, — сказал он, с удивлением рассматривая герб службы безопасности. — Тогда объясните мне, что значит «стабилизировать». Вы его тоже в клетку посадите? Или этим прибором по голове ударите, чтобы чужие голоса заглушить?

Соколова усмехнулась, сняла куртку, перекинула через спинку стула.

— Ни то, ни другое. У нас есть методика мягкого экранирования. Не изоляция, а… как шумоподавление в наушниках. Чтобы он мог дышать, а не захлёбываться фоновым шумом. Мы не звери, Николай. Просто у нас задача шире, чем один допрос. Если это резонанс, он идёт волной. Таких Артёмов будет не один, а десятки и, может быть, сотни.

Первухин помолчал.

— Десятки, — повторил он. — А пока он один. И сейчас ему плохо. Вы можете сейчас заглушить этот шум в его голове? Чтобы он спокойно мог ответить на мои вопросы. А потом я сам его к вам приведу. Но буду наблюдать, когда вы будете свои замеры делать.

Сотрудник в костюме снова шевельнулся, видимо хотел, что‑то сказать, но Соколова опять остановила его лёгким движением кисти — и на этот раз даже не глядя на него.

— Час, — согласилась она. — Но не больше. У нас данные с трёх районов: там люди жалуются, что слышат шаги в пустых квартирах. Один мужчина в диспетчерской сказал, что различает, как у соседа этажом выше капает вода — каплю за каплей, хотя между ними бетон. Это не шутки.

— Знаю, — кивнул Первухин. — Я сам сегодня почувствовал нечто похожее.

Соколова замерла на секунду, потом медленно подняла на него глаза. В них мелькнуло что‑то.

— Вы это серьёзно?

— Серьёзно, — ответил Первухин без пафоса. — Не как экстрасенс.

Второй мужчина в костюме, до этого молча стоявший с прибором, вдруг тихо проговорил:

— У меня тут… ещё скачок.

Соколова посмотрела на Первухина, потом снова на подчиненного.

— Поставь сюда стаканчик, — сказала она требовательно.

Её подчинённый покопался за пазухой и, вынув что‑то, похожее на камертон, аккуратно поставил его в угол.

Первухин с интересом смотрел за его действиями и, вопросительно изогнув бровь, перевёл взгляд на руководителя по чрезвычайным делам.