Дмитрий Комаров – резонанс (страница 7)

— Что это за штука? — Первухин чуть наклонил голову, не сводя взгляда с маленького предмета в углу. — На зубанку, или варган похоже.

— «Стакан», — коротко бросила Соколова, не оборачиваясь. — Это пассивный индикатор, являющийся элементом резонансной сети. Он не излучает, он только ловит. Если в точке есть устойчивый сдвиг фона, мембрана вибрирует. Сеть из таких датчиков даёт нам чёткую картину направления и места источника волн.

Первухин хмыкнул, но без насмешки — с профессиональным интересом.

— То есть вы полагаетесь на… звон?

— На физику, Николай Сергеевич, — спокойно поправила она.

— Мембрана настроена на узкий диапазон. Если проще, то благодаря специальному сплаву эта мембрана начинает колебаться. Дальше дело за техникой. Уловить и передать сигнал на преобразователь.

Второй коллега женщины добавил:

— В восьмидесятых такие штуки делали на заказ. В НИИ. Тогда электроника была слишком грубой, чтобы ловить тонкие флуктуации, и мембраны на самом деле ставили в хрустальные стаканы.

Соколова наконец повернулась к Первухину, и в её взгляде не было вызова.

— Мы не хотим навредить парню. Но если это волна от какого‑то источника, она не остановится на одном Артёме. И если мы не обнаружим источник сейчас, потом придётся работать уже по площадям. А это значит — эвакуация, паника, отключение связи… Вы сами знаете, как это выглядит.

Первухин помолчал, скользя взглядом по комнате — по старому диктофону, по папке с делом, по этому странному датчику в углу, который пока молчал.

— Знаю, — наконец сказал он. — И потому не хочу, чтобы вы ломали пацана, пытаясь спасти город. Дайте час. Пусть медик скажет, можно ли вообще к нему сейчас с приборами подходить. А потом я сам с ним поговорю. И если он согласится — пусть ваши люди делают замеры. Но без давления.

Соколова кивнула, принимая рабочий вариант.

— Договорились, — сказала она. — Час. Но если в течение этого часа шумовой фон вырастет хотя бы на единицу — я должна буду вмешаться.

— Принято, — улыбнулся ответил Первухин. – Понять бы еще, что это за единица.

Она также чуть улыбнулась.

— Знаете, Николай Сергеевич… У вас тут всё по‑старому. Папка, наручники, диктофон. А у нас — датчики и приборы, которые что-то показывают. И посреди этого — парень, который, возможно, является источником.

Первухин, чуть пожав плечами, возразил. — Просто мы делаем свою работу, а вы - свою.

В этот момент в углу что‑то тихо звякнуло — едва уловимо, будто кто‑то зацепил гитарную струну. Один из специалистов замер, всматриваясь в прибор на руке.

— Есть контакт, — Напряженно сказал он. — Слабый, но устойчивый.

Соколова резко выпрямилась, голос её стал жёстче:

— Фиксируй. Все параметры. И не включай активную фазу. Пока только запись.

Первухин тоже напрягся, из‑за того, что понял: этот тихий звон означает, что Артём не один. Где‑то источник излучает так, что даже металл в пустом углу начинает отзываться.

— Медик уже с ним? — спросил он, поворачиваясь к двери.

Витя, стоявший в проёме, кивнул, бледный, но собранный:

— Да. Осматривает. Говорит, давление скачет, но ничего критичного. Просто… перегруз.

— Хорошо, — выдохнул Первухин. — Пусть посидит с ним.

Он снова посмотрел на Соколову.

— Если есть сигнал, — она ответила встречным взглядом., — значит, шумовой прилив вновь начинается. Теперь мы сможем обнаружить источник.

Первухин вскинул брови.

— Источник, — повторил он, и это слово прозвучало не как догадка, а как приговор. — Вы уверены, что источник — это Артём?

Соколова не отвела взгляда. В нём не было торжества от того, что она права, только тяжесть ответственности.

— Не факт, что он сам по себе. Но он — точка максимального отклика. Как антенна. Либо он принимает, либо он излучает. А «стакан» звенит именно здесь, рядом с ним. И не просто звенит — он держит тон. Это не случайный всплеск.

Первухин шагнул к столу, сгрёб папку, но тут же замер, будто сам себя одёрнул.

— Если он источник, — глухо сказал он, — то ваши замеры его добьют. Вы же будете гонять через него эти волны. А он и так на грани.

— Мы не будем ничего через него гонять, — отрезала Соколова. — Мы будем слушать. И искать, откуда приходит сигнал. Если это внешнее поле — мы найдём место контакта. Если это внутренний резонанс… тогда нам нужно понять, как его заглушить. Без вреда для окружающих.

Техник, склонившийся над прибором, вдруг поднял голову. Его пальцы бегали по кнопкам, лицо было напряжённым.

— Елена Викторовна… — голос у него дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Направление… оно не из камеры.

Он медленно повернул корпус прибора, водя антенной по комнате, как металлоискателем. Стрелка на маленьком экране дёрнулась, поползла вправо, потом застыла, указывая направление.

— Сюда, — специалист, указывал не на дверь, а на стену. — Направление… Источник вне здания!

Глава 4.

2013 год. Чебоксары. Республиканский роддом

В родильном отделении пахло антисептиками и тёплым бельём. За окнами февраль сыпал на город мелкий колючий снег, а здесь, в палате, было тепло и светло. Скрипели тележки, где-то тихо плакал новорождённый, и этот обычный, живой шум был сейчас самым правильным звуком на свете.

Марина лежала, обессиленная, но счастливая.

Акушерка Лариса Петровна поправила одеяло, улыбнулась:

— Отдыхай. Пусть малыш поспит.

Мальчик лежал в кювезе. Глаза закрыты, кулачки чуть сжаты. Он казался таким маленьким, что хотелось накрыть его не одеялом, а всей своей жизнью.

Лариса Петровна уже собиралась тихо выйти, когда заметила:

— Ой… Смотри-ка.

Марина приподнялась на локтях и удивленно замерла, глядя, как младенец неестественно дёрнул руками. Будто вскинул винтовку, ловя в прицел невидимую цель. Пальчики на секунду застыли в странном напряжении. Потом он замер, затаив дыхание. На лице застыла абсолютная, взрослая сосредоточенность.

— Что это с ним? — прошептала Марина, холодея. — Ему больно?

Акушерка склонилась над кювезом, прислушалась к дыханию, потрогала прохладный лоб малыша.

— Да нет… — она нахмурилась, разглядывая эту странную собранность на детском личике. — Просто сон. Смотри, как он неловко дергает ручками, сейчас запеленаю.

Марина смотрела на сына, и на секунду ей показалось, что в этом резком движении есть не младенческая неуклюжесть, а отработанная, жёсткая точность… Как будто на мгновение в эту палату заглянул кто-то другой.

Он лежал не в тёплом роддоме, а на чердаке, среди пыли и битого кирпича. Вокруг грохотало так, что подпрыгивали разбросанные осколки стекол. Горячий воздух поднимался от асфальта, тянул за собой запах гари и пыли. Под ним, внизу, мелькали фигуры — красноармейцы перебегали от укрытия к укрытию.

Сейчас он был просто Миша, без возраста, без прошлого, только с винтовкой. И привычно чувствовал эхо движения. Видел, как в окне напротив шевелится тень человека. Ощущал его липкий страх и ненависть к тем, кто внизу.

Рука сама легла на приклад. Винтовка была знакомой, родной, покрытая множеством маленьких насечек. На шее ощущалась тяжесть кожаного шнурка с медвежьим когтем, которого он когда-то давно добыл с дедом.

Плавный выдох. Палец на спусковом крючке.

Выстрел.

И в тот самый миг, когда пуля настигла врага, реальность снова ворвалась в сознание малыша. Из грохота Берлина — в тишину палаты.

Он как-то обмяк, расслабил кулачки. Лицо разгладилось, стало снова детским, доверчивым. Он чуть приоткрыл глаза на мгновение, и снова закрыл, доверчиво поджав губки.

Лариса Петровна накрыла младенца одеяльцем, чуть подоткнув края и поправив валик, на котором лежала его головка.

— Ну вот. Просто сон. Бывает такое. Иногда они так сильно сжимаются, будто хотят удержаться за этот мир. А потом отпускают и спят спокойно.

Ординатор, заглянувший в палату, чтобы проверить показатели, увидел обычную картину: уставшая мама, спящий младенец, дежурная акушерка.

Он подошёл к кювезу, приложил сенсор к виску малыша. На экране планшета вспыхнула надпись: «Ошибка соединения», потом «Нет сигнала».