Дмитрий Комаров – резонанс (страница 4)

Вокруг метались люди: кто-то кричал, кто-то полз, кто-то падал и уже не поднимался. Ритм боя был рваным, судорожным. А этот человек – с капитанскими звездами, - передвигался сквозь хаос, не ускоряясь не замедляясь. Он не озирался на свист, но знал, где упадет следующая мина. Он не надрывался в крике, отдавая команды, но его слушались и к нему тянулись бойцы. Будто к спасательному кругу во время шторма.

Боец замер на мгновение, и вдруг ощутил невидимую волну, ударившую в грудь. Спустя секунду над головой росчерком промелькнул трассирующий снаряд. Лев с трудом перевернулся и выполз из-под навалившегося снаряжения. Он с опаской приподнялся, ожидая повторения очереди, однако до слуха донесся крик:

-Товарищ капитан! Слева в овраге пулемет!

Капитан даже не повернул головы. Он замер, будто прислушиваясь, но не к словам, а к чему-то, слышимому ему одному.

-Вперед. Через ложбину. Там сектор обстрела не дотягивает.

Бойцы, перебегая по воронкам тенями, двинулись к вспышкам недалекого дота. Побежал и Лев.

Он догнал капитана, когда грохот взрыва разворотил бетонную амбразуру. Еще один взрыв вышиб дверь. Сквозь пыль раздались частые выстрелы и силуэт капитана мелькнул в проеме. Лев, рванул за ним и чуть не сбил с ног замершего посреди помещения командира.

Тот остановился над испятнанным кровью офицером с двумя молниями в петлицах. Немец что-то прохрипел и встретившись взглядом с советским командиром, вдруг задрожал, а слова приобрели истерические нотки. Командир наклонился и сорвал с немца шлем, ловя его взгляд. В тот же миг лицо немецкого офицера дрогнуло и расслабилось, будто во сне. Рядовой почувствовал давление на виски, а вдоль спины пробежали мурашки.

Капитан выпрямился, и волна уверенности накрыла окружающих. Бойцы переглядывались, хоть и устало, но уже уверенно.

-Свяжите его, - сильный голос командира звучал спокойно, пока медбрат перевязывал пленника.

Лев снова ощутил давление в голове, на этот раз окружающие звуки потонули в шуме в ушах. Сквозь этот шум он скорее уловил, чем услышал: «Значит Аненербэ. Ты из них. Знаешь обо мне».

Немец начал вырываться из рук вязавших его бойцов. Визгливые крики перемежались знакомыми словами с пряжек этих «электриков».

Рядовой стоял и смотрел на капитана, а в голове крутилась единственная мысль: «Я слышал твои мысли…»

Капитан бросил на Льва взгляд:

-Ты так долго стоять будешь? Или поможешь?

Боец кивнул и подхватил угол брезента, которым пеленали пленных. Помог бойцам спеленать немца.

-Товарищ командир. Разрешите обратиться, – не выдержал Лев, когда они отошли в сторону.

Капитан смотрел на него долго, будто принимая решение. Усмехнулся. – Разрешаю, и давай на ты. Алексей Воронов, капитан разведки.

-Рядовой Лев Гумилев. Рядовой приданного подразделения. –Уверенно представился боец. – Что это было, товарищ капитан?

-Ты про что?

-Про это… - Гумилев махнул рукой, пытаясь подобрать слова. – Про то, как я услышал вас, товарищ капитан.

Воронов мрачно усмехнулся.

— Тебе просто показалось, боец.

-Я смотрел на вас, и так же отчетливо слышал. Анербе… Не все понял!

-Аненербэ. Еще раз говорю, - прищурился капитан. – Забудь. Это время такое. Война вытаскивает суть людей. Ты лишь почувствовал эмоции. Все люди так могут. Только повседневные дела притупляют чувства. А здесь из людей вылезает сила, что и так в них была. А еще страх. Злость. Желание жить. А я… - Он на секунду запнулся, будто подбирая слова, которые не привык произносить вслух. – Просто умею чувствовать. Как ветер чувствуешь. Знаешь откуда он дует и куда повалит деревья.

-Но это же антинаучно! – воскликнул возбужденный Лев.

-Война – она вообще неестественная, - ответил Воронов, заменяя обойму пистолета. – Но она настоящая. И сила – настоящая. Не магия, не чудо. Просто свойство, у меня как у магнита. Он тянет железо, потому что такой. Вот и некоторые люди тянут других. Не потому, что умные, или злые. А потому, что внутри есть перекос. Эта искра.

Он замолчал, глядя на восток, где небо уже начинало светлеть.

-Знаешь, - вдруг сказал капитан, не глядя на Гумилева. – Когда мне было восемнадцать. Я поступил на службу в пограничные войска. Направили меня в глухомань сибирскую. Первый патруль – и на тебе – контрабандный караван накрыли. Первый бой. Погоня. А потом небо раскололось надвое. После этого я стал другим. Не лучше, не хуже. Просто способным чувствовать то, чего другие не замечают. И вот что я тебе скажу, Лев. Сила эта не принадлежит человеку. Она всюду, как воздух, вода. Проходит сквозь нас не задевая. Но если заденет. Прилипнет, впитается. То внутри человека загорается искра. А если искр этих много, то и народ, наверное, смогут зажечь.

Лев слушал, и слова Воронова падали в его сознание будто камни в тихий пруд, расходясь кругами. Он вдруг понял, что все, что он видел сегодня – не просто бой, удача, храбрость. Это все было проявлением Силы. Невидимая, но реальная сила. Она поднимала людей из окопов, заставляла бежать сквозь пули, побеждать, даже тогда, когда никакой победы быть не могло.

Рассвет сменился мелким дождем, напитывавшем переполненную горячей сталью землю. Воронов достал блокнот немца, мельком глянул на свою фотокарточку в нем, хмыкнул и сунул его обратно. Потом посмотрел на Гумилева так, будто увидел в нем не просто бойца, а кого-то, кто способен понять.

-Найди меня после войны, - сказал он тихо. – И запомни, что сила эта в людях не вечна. Она горит в них ярко, но быстро и сжигает.

Он развернулся и снова повел бойцов в бой. Солдата отправил в тыл, конвоировать пленных.

Рядовой сводного полка Лев Гумилев смотрел ему вслед, а в груди рождалось чувство причастности к чему-то великому.

Часть 1.

Глава 1.

2013 год. Челябинск.

Город ещё не знал, что ударная волна от метеорита — это только верхушка айсберга. Настоящий удар шёл глубже, туда, где у каждого человека живёт свой собственный ритм: биение сердца, ток крови, тихий гул уставших нервов.

На улицах падали люди. Кто-то оседал на асфальт, будто из него вынули кости, и через минуту вставал, потирая виски, не понимая, что случилось. Кто-то, наоборот, вцеплялся в фонарный столб и кричал, что «земля дышит». Машины замирали на перекрёстках, потом дёргались вперёд, врезаясь друг в друга. Водители не теряли сознание — они просто на миг переставали видеть.

Но самое странное было не в том, что люди падали. А в том, как они поднимались.

Волна не била равномерно. Она скользила по людям, как статическое электричество, и по-разному с ними договаривалась.

Молодые принимали её легко — потому что им было нечему сопротивляться. У них не было накопленной усталости, не было старых шрамов, которые могли бы треснуть от напряжения. Их нервная система не гасила этот импульс, как вода гасит брошенный камешек. Вместо этого волна проникала внутрь и оседала там, меняя настройки.

Вот парень лет двадцати, который только что рухнул у витрины, теперь стоял, слегка покачиваясь, и смотрел на мир так, будто впервые его увидел. Цвета стали ярче. Он услышал, как в соседнем доме капает вода из крана, и этот звук был таким громким, что хотелось зажать уши. Он не понимал, что с ним, но чувствовал вибрацию этого мира. Это был тихий, но настойчивый гул внутри, к которому придётся привыкать всю оставшуюся жизнь.

А вот те, у кого в теле накопились свои шрамы и устоявшиеся ритмы жизни, пытались сопротивляться этой вибрации всей своей историей. И для некоторых это было слишком. Их внутренние настройки были жёсткими, выстроенными годами, и волна била прямо по этим точкам напряжения.

Пожилой мужчина у подъезда рухнул без звука. Его сердце остановилось ровно на девять минут и двадцать три секунды. А потом — вдох. Самостоятельно. Без дефибриллятора. Он просто открыл глаза, посмотрел на медиков с лёгким удивлением и тихо спросил: «Где я?» Но в этом взгляде уже не было того человека, который выходил вынести мусор. Он вернулся, но часть его — та, что держала ритм, — осталась где-то там, за гранью этих девяти минут.

В здании УВД было душно, пахло пылью, старым деревом и дешёвым табаком. Следователь Николай Первухин, сидел за столом, и казалось, что он держится на одном упрямстве. Лицо серое, под глазами тяжёлые мешки, а пальцы чуть подрагивали, когда он потянулся за очередной кружкой кофе. Он не мог позволить себе уснуть. Не сейчас.

С момента вспышки прошло уже больше часа, но город не успокаивался. Нервная суета, только нарастала. Гудки машин, рев сирен гражданской обороны и спецсигналов. Первухин чувствовал это даже здесь, за толстыми стенами: в висках пульсировало, а в груди было такое ощущение, будто он стоит на краю обрыва и пытается удержать равновесие.

Он отдал службе двадцать три из своих сорока трех лет. Успел повоевать в чеченскую кампанию, обрести и потерять семью. Однако такого истощения еще не испытывал и пока не понимал, что это не просто усталость.

Невидимая ударная волна прошла сквозь него, как сквозь старый, изношенный фильтр. Его моральные принципы, его внутренний стержень — вместо того чтобы сопротивляться, вступили с волной в странный, болезненный резонанс. Будто старая, ржавая деталь прошла через наковальню и стала прочнее. Чище. И от этой чистоты ему было не по себе.

В голове вновь мелькали образы прошлых дел, он видел детали, которые раньше проскальзывали мимо: нестыковки в отчётах, паузы в голосах, дрожь в руках допрашиваемых. Теперь эти мелочи складывались в узор, от которого становилось не по себе. Совесть снова проснулась и тяжело ворочалась в душе.