Дмитрий Колобков – Беременность Богом (страница 2)
Артур зажмурился, пытаясь прогнать наваждение. Но видения не уходили. Они накатывали волнами, одно за другим, не давая продохнуть. Четвёртое — панорама ночного Лондона за тонированным стеклом. Огни небоскрёбов, изгиб Темзы, колесо обозрения вдалеке. Запах дорогого одеколона и шампанского. Пустота, которую не заполнить деньгами, какими бы большими они ни были. Золотой кулон на шее — овальный, тёплый от тела. И лицо человека, у которого нет определённых черт. Человек стоял в углу комнаты — незнакомый и одновременно пугающе знакомый, как будто Артур встречал его много раз, в разных жизнях, под разными именами. Он улыбался, но его улыбка была холодной, лишённой тепла, словно её нарисовали на лице, забыв вложить в неё душу. Артур не видел его глаз, но чувствовал их взгляд — пронзительный, оценивающий, насмешливый. Взгляд, который знает о тебе всё. Который видит каждое предательство, каждую слабость, каждый постыдный секрет.
— Кто ты? — прошептал Артур, и слова унеслись в пустоту, не долетев до цели.
Человек не ответил. Он исчез, растворился в воздухе, оставив после себя лишь чувство ледяного, бездонного страха. И запах. Тот же сладковатый, тошнотворный запах, что и в первом видении. Запах гнили. Запах конца.
Артур открыл глаза. Карниз. Ноябрьское утро. Мокрый асфальт внизу. Он тяжело дышал, сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. Что это было? Галлюцинации? Предсмертный бред, порождённый гипоксией мозга? Или что-то иное — что-то, чему он не знал названия, что-то, что лежало за пределами его понимания? Он не мог ответить. Но одно знал точно: эти видения не были случайными. В них была логика. В них была связь. Как будто кто-то показывал ему фрагменты паззла, который он должен был собрать.
«Я всех вас предал», — подумал он, и эта мысль была единственной ясной в хаосе чужих жизней, нахлынувших на него. «Я предал отца — сдал его, чтобы выслужиться перед тренером, который в итоге меня использовал и выбросил. Я предал Диму — украл его идею, его бизнес, его женщину. Я предал Лену и Сашку — сбежал, когда они нуждались во мне больше всего. Я предал себя — каждый раз, когда выбирал лёгкий путь вместо правильного. Это мой выбор. И я не заслуживаю ничего, кроме этого».
Но теперь к этой мысли добавилась другая — смутная, неоформленная, пугающая: а что, если это ещё не конец? Что, если смерть — не точка, а запятая? Что, если его ждёт что-то после? Не ад с котлами и чертями, не рай с ангелами и арфами, а что-то иное. Что-то, что он уже почти увидел в своих видениях. Что-то, что пряталось за перламутровым светом и холодной улыбкой незнакомца.
Артур поднял глаза к серому небу. Ни звёзд, ни просвета. Только бесконечная, равнодушная мгла, затянувшая горизонт, поглотившая и солнце, и луну, и надежду. Он подумал о том, что там, за этой мглой, ничего нет. Ни ада, ни рая. Только пустота, подобная той, что внутри него самого. И это было бы лучшим исходом. Просто исчезнуть. Перестать быть. Не чувствовать. Не помнить. Не предавать.
Шаг. Он не оттолкнулся, не прыгнул — просто разжал пальцы и позволил телу отклониться назад, в пустоту. На мгновение его охватило чувство невесомости, полёта — того самого полёта, о котором он когда-то мечтал в детстве, когда представлял себя птицей. Ледяной ветер ударил в лицо, засвистел в ушах, заглушая все мысли. Мелькнула тёмная громада дома, пятно мусорного бака у подъезда, грязная лужа, в которой отражался серый свет.
А затем — оглушительный, хрусткий удар. Не болью. Просто удар, который погасил всё — звуки, мысли, картинки, чужие лица. Всё схлопнулось в ослепительную точку, в ядро чистой боли, которое тут же рассыпалось в ничто.
И наступила тишина.
Но не тьма.
Тьма — это отсутствие. Пустота. Бездна. А здесь было присутствие. Присутствие чего-то иного, чему Артур не знал названия. Он висел в пространстве, у которого не было ни стен, ни пола, ни потолка, ни верха, ни низа. Вокруг разливался мягкий, перламутровый свет — переливающийся, дышащий, как живое существо, переходящий из жемчужно-серого в розоватый, из розоватого в голубой, из голубого в серебристый. Гул — низкий, баюкающий, похожий на шум далёкого океана или на биение огромного сердца — заполнял всё, проникал в сознание, стирал мысли, смывал страх.
Артур попытался вдохнуть и понял, что у него нет лёгких. Попытался пошевелить рукой — руки не было. У него не было тела. Он был чистым сознанием, точкой восприятия, подвешенной в этом бесконечном, переливающемся свете. Странно, но страха не было. Только покой. Глубокий, всепроникающий, почти наркотический покой, какого он никогда не испытывал при жизни. Как будто кто-то большой и добрый обнял его и сказал: «Всё позади. Теперь всё будет хорошо».
Где-то впереди, в самой сердцевине перламутрового сияния, начал сгущаться силуэт. Сначала — просто уплотнение света, более яркое пятно. Затем — очертания, напоминающие человеческую фигуру. Высокий, статный, с широкими плечами и гордой посадкой головы. Человекоподобный, но лишённый чётких черт. Такой же, как тот, кого он видел в своём последнем видении — в лондонском пентхаусе. Артур узнал его — не глазами, которых у него не было, а чем-то более глубинным, древним, что лежало за пределами пяти чувств. Это был тот самый незнакомец, который улыбался из тени. Тот самый, кто знал всё.
— Эй? — прошелестел Артур без голоса, и этот звук разнёсся по сфере, как круги по воде.
Силуэт не ответил. Но где-то в глубине сознания Артура — или в глубине самой сферы — раздался звук. Тихий, низкий, вибрирующий. Не смех. Предвестие смеха. Обещание. Как будто вселенная на мгновение затаила дыхание перед тем, как расхохотаться.
А затем — Голос. Ласковый, обволакивающий, любящий. Голос, который шёл отовсюду и ниоткуда одновременно. Голос, в котором можно было услышать интонации отца, матери, жены, друга, сына — всех, кого он когда-либо знал и предал. Но в то же время — ни один из них. Это был Голос самой любви. Или того, что называло себя любовью.
— Ты вернулся.
Два слова. Простых, ясных, как удар колокола. И в них было всё: прощение, которого он не заслуживал. Принятие, которого он не ждал. Надежда, которую он давно похоронил.
Перламутровые волны сомкнулись вокруг Артура, обняли его, как воды тёплого моря, и сознание его погасло, как гаснет свеча на ветру — мягко, без борьбы, с чувством облегчения. Он не знал, что будет дальше. Не знал, что этот Голос — лжец. Не знал, что «вернулся» означает не «домой», а «в ловушку». Не знал, что его путешествие только начинается — и что оно будет вечным.
Но где-то в самой глубине его угасающего сознания — там, где ещё теплилась та самая искра, которая заставляла его просыпаться по утрам, — мелькнула тень сомнения. И исчезла, смытая перламутровым светом.
Глава 2. Чрево
Тьма не была тьмой.
Артур понял это не сразу — лишь после того, как ощущение собственного несуществования перестало пугать и стало привычным, как старая одежда. Тьма — это отсутствие. Пустота. Ничто. А здесь, в этом месте, куда он попал после удара об асфальт, было присутствие. Странное, всепроникающее, живое присутствие чего-то, чему он не мог подобрать имени.
Он парил в пространстве без координат. Не было ни верха, ни низа, ни правой стороны, ни левой. Не было тела — он попытался пошевелить рукой и не обнаружил ни руки, ни плеча, ни самого желания двигаться. Не было лёгких, чтобы дышать, — и всё же он не задыхался. Не было глаз, чтобы видеть, — и всё же он видел. Вернее, воспринимал. Как будто всё его существо стало одним большим органом чувств, впитывающим реальность целиком, без разделения на зрение, слух, осязание.
Первое, что он воспринял, — свет. Мягкий, перламутровый, переливающийся, как внутренность морской раковины. Он не имел источника — он просто был повсюду, заполнял собой всё пространство, и это пространство казалось одновременно бесконечным и замкнутым. Как будто Артур находился внутри гигантской сферы, стенки которой состояли из живого, дышащего жемчуга.
Вторым пришёл звук. Низкий, глубокий гул — не механический, не природный, а что-то среднее. Так мог бы звучать океан, если бы океан был живым существом и пел колыбельную самому себе. Этот гул не имел ритма, но в нём чувствовалась пульсация — медленная, размеренная, как сердцебиение огромного спящего зверя. Он обволакивал, проникал внутрь, заставлял вибрировать что-то на самой глубине того, что раньше было душой Артура.
Третьим — покой.
Не просто отсутствие тревоги. Нечто большее. Артур помнил, что с ним случилось. Помнил карниз, холодный бетон под босыми ступнями, запах бензина и прелой листвы. Помнил шаг в пустоту. Помнил удар. Всё это было с ним — и одновременно где-то далеко, как воспоминание о прошлой жизни. Боль, страх, отчаяние, стыд — всё, что составляло его существо в последние месяцы перед смертью, — отступило, поблекло, стало почти нереальным. На их место пришёл этот странный, ни на что не похожий покой. Как будто кто-то большой и заботливый обнял его и сказал: «Всё позади. Теперь всё будет хорошо».
— Где я? — спросил Артур.
Его голос — если это можно было назвать голосом — прозвучал глухо, как сквозь толщу воды. Он не знал, произнёс ли он эти слова вслух или только подумал их. Но ответ пришёл немедленно — не снаружи, а отовсюду одновременно.