Дмитрий Колобков – Беременность Богом (страница 1)

Беременность Богом

Глава 1. Петля

Холод проникал сквозь подошвы домашних тапок — тонких, стоптанных, из дешёвой ткани, купленных три года назад в супермаркете у дома, — мгновенно, но Артур почти не чувствовал его. Чувства притупились, оставив лишь звенящую, ватную пустоту внутри черепной коробки, словно кто-то вынул из неё всё содержимое и заменил ватой. Он стоял на внешнем подоконнике, прижимаясь лопатками к шершавому бетону стены, и смотрел вниз. Там, в серой предрассветной мгле, чернел мокрый асфальт дворового проезда. Лужи, затянутые тонкой коркой льда, поблёскивали в тусклом свете единственного уцелевшего фонаря. Ноябрь стоял в городе — поздний, беспощадный, высасывающий остатки цвета из всего, к чему прикасался, превращающий мир в монохромную фотографию.

Пальцы правой руки судорожно цеплялись за край оконной рамы — холодной, с облупившейся белой краской, под которой виднелось серое дерево. Левая безвольно висела вдоль тела, пальцы чуть подрагивали, но он не замечал этого. Он не помнил, как здесь оказался. Вернее, помнил, но это воспоминание было чужим, механическим, как будто кто-то другой управлял его телом, пока он спал, — кто-то, кому надоело тащить на себе груз его ошибок. Теперь он проснулся здесь. На краю. Между жизнью и смертью. Между небом и асфальтом.

Вдох. Холодный ноябрьский воздух, пахнущий бензином, мусорными баками, прелой листвой и ещё чем-то неуловимым — запахом приближающейся зимы, запахом конца, — обжёг лёгкие. Выдох — облачко пара, тут же развеянное ветром, который трепал его волосы и забирался под расстёгнутую рубашку. Артур попытался поймать в голове хоть одну связную мысль, но мысли разбегались, как потревоженные тараканы, заслышавшие свет. Он стоял и смотрел вниз, и в голове гудело — не от ветра, а от пустоты, которая с каждым днём становилась всё громче.

Он помнил, как проснулся сегодня. В той же постели, что и всегда. В той же однушке с обшарпанными обоями и горой немытой посуды. Помнил, как долго лежал, глядя в потолок, и тишина давила на барабанные перепонки. Помнил, как встал, подошёл к окну, посмотрел на серый двор. И вдруг понял: сегодня — тот самый день. Сегодня он сделает это. Не потому что что-то случилось, не потому что был какой-то последний толчок, а просто потому что устал. Устал просыпаться. Устал помнить. Устал быть собой.

Перед глазами — рваные кадры, всплывающие из глубин памяти, словно осколки разбитого зеркала. Лицо отца. Не такое, каким он его запомнил в детстве — тёплое, с лучиками морщин у глаз, когда тот смеялся, — а искажённое гримасой боли и брезгливого разочарования. Артур помнил тот день, когда отец в последний раз смотрел на него. Это было после суда, после того, как условный срок утвердили и он вышел из зала суда — сломленный, униженный, с трясущимися руками. Он прошёл мимо Артура, который стоял в коридоре, и даже не замедлил шаг. Только бросил взгляд — короткий, острый, как бритва. И в этом взгляде Артур прочитал всё, что отец так и не сказал вслух: «Ты не мой сын». Или ему просто казалось, что отец мог бы это сказать. От этого не легче. Потому что он знал: это правда. Он перестал быть его сыном в тот момент, когда написал на листке бумаги даты и имена.

Вспышка. Смех. Смеялась Лена, его бывшая жена, но смех был истеричный, злой, с надрывом. Она стояла в дверях их общей квартиры, прижимая к себе Сашку. Сашка — маленький, испуганный, лысый после химиотерапии, с тонкими ручками и тёмными кругами под глазами — смотрел на отца и не понимал, почему папа больше не будет с ними жить. Почему папа собирает вещи. Почему папа уходит. В глазах Лены — не просто обида. Презрение. И усталость. Страшная, глубокая усталость, какая бывает у людей, которых предали в самый трудный момент, когда они держались из последних сил и ждали поддержки, а вместо этого получили удар в спину. «Ты бросил нас, Артур. Ты сбежал, когда мы были нужны тебе больше всего». Её голос звучал в ушах так ясно, как будто она стояла рядом, на этом карнизе. И он действительно сбежал. Испугавшись диагноза, испугавшись ответственности, испугавшись того, что не сможет, что не выдержит, что сломается. Что ж, он доказал, что не смог.

Вспышка. Текст сообщения на экране старого телефона. «Ты украл мою идею, мои деньги. Ты думал, я забуду? Я не забуду. Ты сдохнешь в одиночестве». Это Дима. Бывший друг. Единственный, кто верил в него, кто протянул руку, когда они вместе, голодные и нищие, начинали свой бизнес в гараже. Кто сидел с ним ночами над чертежами, кто делился последней пачкой лапши, кто называл его братом. А он... он просто взял всё, что мог, и исчез. Увёл девушку, украл бизнес, вычеркнул друга из жизни. Потому что так было проще. Всегда проще было предавать. Сдавать, убегать, не думать о последствиях. Артур снова увидел лицо Димы — не такое, каким оно было в гараже, а такое, каким оно стало в тот день, когда он прочитал договор, составленный хитрым юристом. Пустое, непонимающее, а потом — полное горечи. «Ты не умеешь просить прощения. Ты даже не знаешь, что это такое».

Последствия настигали его теперь — на этом холодном карнизе, в этом промозглом утре, которое пахло бензином и безнадёжностью. Каждое предательство, каждое трусливое решение, каждый раз, когда он выбирал себя вместо других, — всё это привело его сюда. На пятый этаж. На внешний подоконник. В нескольких сантиметрах от смерти.

Артур перевёл взгляд на свои пальцы, побелевшие на холодном бетоне. Он почти не чувствовал их. Тело предавало его так же, как он предавал всех остальных. Оно медленно замерзало, пока разум в панике бился о стенки черепа, пытаясь найти выход, которого не было. Он знал, что, если простоит здесь ещё немного, пальцы онемеют окончательно, и тогда уже не нужно будет принимать решение. Ветер сделает всё за него.

И тут — странное.

Не мысль. Не воспоминание. Скорее, наплыв. Как будто в его сознание кто-то влил чужую память, густую, горячую, полную красок и звуков, которых он никогда не знал. Это было не похоже на воспоминания о собственной жизни. Те были серыми, тусклыми, как старая фотография, выцветшая от времени. А эти — яркими, резкими, болезненно-живыми, словно он переживал их прямо сейчас, в этот самый момент, стоя на карнизе.

Он увидел красный бархат. Потолок, затянутый выцветшей тканью цвета запёкшейся крови, провисший под тяжестью пыли и копоти. Увидел керосиновую лампу, качающуюся на голом шнуре. Увидел мутное зеркало и в нём — женское лицо. Не своё. Чужое. Измождённое, с тёмными кругами под глазами и красноватой сыпью на шее, которую не могла скрыть дешёвая пудра. Женщина смотрела на него из зеркала, и её взгляд был полон такого одиночества, такой безнадёжности, что у Артура перехватило дыхание. Она была ему незнакома — и в то же время казалась странно, пугающе близкой. Как отражение, которое он всегда носил в себе, но никогда не видел. Как будто эта женщина была частью его, как рука или сердце, о существовании которых он не подозревал.

Запах ударил следом — сладковатый, тошнотворный, смешанный с ароматом дешёвых духов с увядшими фиалками и запахом гниющей плоти. Артур закашлялся, хотя на карнизе пахло только бензином и прелой листвой. Видение не уходило. Он чувствовал этот запах — не вспоминал, а именно чувствовал, как будто стоял посреди грязной парижской улицы, а не на пятнадцатом этаже панельной многоэтажки. Он чувствовал влажный холод мостовой под босыми ногами, слышал стук дождя по карнизам, видел отблески фонарей в лужах. И вместе с этим запахом пришла боль — тупая, ноющая, разлитая по всему телу, как будто она была его собственной.

Красный бархат исчез. На его место пришла другая картина — стеклянный купол, треснувший посередине тонкой, как паутина, линией. Яркий, безжалостный свет лампы дневного света, бьющий прямо в глаза. И боль. Боль, которая была повсюду — в костях, в коже, в крошечных лёгких, пытающихся сделать вдох. Боль, у которой не было источника и конца, у которой не было имени, — просто чистое, неразбавленное страдание. Артур почувствовал её физически — на мгновение, на одно короткое, невыносимое мгновение. Он ощутил себя крошечным, беспомощным существом, которое не умеет ни говорить, ни двигаться, а только страдать. Он чувствовал, как грубая ткань пелёнки натирает кожу, как холод металлического подноса под спиной, как равнодушные руки в резиновых перчатках поднимают его, переворачивают, тычут иглами. И страшнее всего — одиночество. Ни одного любящего взгляда. Ни одного тёплого прикосновения. Только холод. Только боль.

— Что... — прошептал он, но голос сорвался.

Видение сменилось. Теперь он сидел на грязной картонке у входа в подземный переход. Мимо шли люди, не глядя на него, обходя, как лужу. Перед ним — мутный стаканчик с кипятком, от которого поднимается пар. Руки — чужие, распухшие, с обломанными ногтями и красными язвами на костяшках — дрожат. Пальцы сжимают стаканчик так, словно это единственная тёплая вещь во вселенной. В голове звучат строчки, которых он никогда не писал, но которые почему-то знает наизусть: «...и падаю, и нет меня вдали, и нет меня, и никогда я не был...». Строчки крутились, повторялись, как заезженная пластинка, и каждая из них отдавалась в сердце тупой, ноющей болью. И вместе с ними — горечь. Горечь человека, который когда-то был гением, чьи стихи печатали в журналах, чьи выступления собирали полные залы, чья жена плакала от счастья, читая его строки. А теперь он роется в мусорных баках у того самого издательства, где когда-то вышла его первая книга. И над ним смеются прохожие. И никто не знает, кем он был.