Дмитрий Колобков – Беременность Богом (страница 3)

— Ты дома.

Голос был... никаким. Он не был мужским, не был женским, не был молодым, не был старым. Он звучал сразу всеми голосами, которые Артур когда-либо слышал, — и в то же время ни одним из них. В нём можно было уловить интонации отца, матери, Лены, Димы, даже Сашки, его больного сына. Но это не было механической смесью — скорее, гармонией, в которой все эти голоса сплавлялись в нечто единое и совершенное. Голос любви. Голос, которому невозможно было не доверять.

— Дома? — повторил Артур. — Я... умер?

— Ты сбросил скорлупу, — ответил Голос, и в нём прорезалась ласковая, успокаивающая интонация, словно взрослый объяснял ребёнку что-то очевидное. — То, что ты называешь смертью, Артур, — это всего лишь выход из одной формы в другую. Как птенец разбивает скорлупу яйца, чтобы выйти наружу. Как гусеница умирает, чтобы родилась бабочка. Ты не умер. Ты просто освободился.

— Я не понимаю, — прошептал Артур.

— Понимаешь, — мягко возразил Голос. — Ты всегда понимал. Просто забыл. Вы все забываете, когда входите в новую скорлупу. Это необходимо — чтобы опыт был чистым. Но сейчас ты здесь, и память начинает возвращаться. Не торопи её. Дай ей прийти самой.

Артур замолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Метафора скорлупы отозвалась в нём странным резонансом — как будто он действительно знал это всегда, но не мог вспомнить. Как будто это знание было встроено в него на каком-то довербальном уровне, как умение дышать или биться сердцу.

Перламутровое свечение вокруг него начало меняться. Волны цвета, прежде плавные и неторопливые, ускорились, стали ярче. В центре сферы, прямо перед тем местом, где Артур ощущал своё «я», начал сгущаться силуэт. Сначала — просто более светлое пятно на фоне перламутра. Затем — очертания, напоминающие человеческую фигуру. Высокий, статный, с широкими плечами и гордой посадкой головы. Но без лица.

Не то чтобы лицо отсутствовало — оно было размытым, как будто художник набросал портрет, но не проработал детали. Артур мог различить только намёки: линия подбородка, впадины глаз, изгиб губ. Но выражения не было. И всё же он чувствовал, что на него смотрят. Смотрят с такой любовью, с таким всепониманием, каких он не встречал ни в одном человеческом взгляде.

— Ты... Бог? — спросил Артур, и в его голосе прозвучала робкая надежда.

— Да, — просто ответил силуэт. — И нет. Я — то, что вы называете Богом. Я — Сущность. Я — начало и конец. Я — всё, что было, и всё, что будет. Но самое главное — я это ты. Ты на более поздней стадии развития. Ты, прошедший путь до конца и вернувшийся к истоку.

— Я не понимаю, — снова сказал Артур. — Как я могу быть тобой? Я — никто. Я предавал. Я разрушал. Я бросил жену и больного сына. Я украл идею у друга. Я сдал отца. Я стоял на карнизе в домашних тапках и...

Он осёкся. Воспоминания нахлынули разом — острые, болезненные, не притуплённые даже этим странным покоем. Лицо отца после того, как его уволили. Глаза Димы, когда он понял, что его предали. Плач Сашки, когда Артур уходил из дома последний раз.

— И поэтому ты здесь, — сказал Голос, и в нём не было ни тени осуждения. — Ты прошёл через всё это не как наказание — как урок. Ты — зреющая душа, Артур. Ты прожил тысячи жизней. Ты был воином и рабом, королём и нищим, матерью и ребёнком, святым и грешником. Всё это — не награда и не кара. Всё это — твоё созревание. Твоя подготовка к тому, чтобы стать тем, кем ты должен стать.

— Кем? — прошептал Артур.

— Творцом, — ответил Бог, и это слово прозвучало как удар колокола. — Ты станешь богом, Артур. Создателем собственной вселенной. Нового мира, с новыми законами, новыми звёздами, новыми формами жизни. Всё, через что ты прошёл, — все эти тысячи жизней, все эти страдания, потери, предательства, — всё это было подготовкой. Ты почти готов.

Артур слушал, и внутри него боролись два чувства. Одно — глубокое, иррациональное недоверие: как такое возможно? Он, ничтожество, предатель, самоубийца, — будущий творец миров? Но второе — ещё более глубокое, древнее — отзывалось на слова Бога с какой-то странной, необъяснимой уверенностью. Как будто он действительно знал это всегда. Как будто он просто забыл — и теперь вспоминал.

— Почему я не помню прошлые жизни? — спросил он.

— Потому что память — яд для скорлупы, — ответил Бог терпеливо. — Представь, что ты помнил бы всё. Каждую боль. Каждую смерть. Каждое предательство, совершённое тобой и над тобой. Тысячи жизней боли, спрессованные в одно сознание. Ты бы сошёл с ума. Твой разум не выдержал бы такой нагрузки. Поэтому, когда душа входит в новую скорлупу, память стирается. Ты начинаешь с чистого листа. Но опыт, который ты получаешь, никуда не исчезает — он накапливается в самой ткани твоей души, делая её больше, мудрее, ближе к тому, чем она должна стать.

— Тысячи жизней, — повторил Артур. — И много мне ещё осталось?

— Пять, — сказал Бог.

Тишина. Перламутровые волны замерли. Даже гул, казалось, стих на мгновение.

— Всего пять скорлуп, — продолжил Бог, и его голос наполнился теплотой и ободрением. — Самых трудных. Самых болезненных. Финальное испытание. Если хочешь, итоговый экзамен. Ты пройдёшь через пять жизней, которые покажут тебе твою тень с разных сторон. А потом — ты вылупишься.

— И стану богом, — прошептал Артур.

— И станешь богом, — подтвердил силуэт. — Творцом. Созидателем. Новым началом.

Артур молчал. Слова Бога отдавались в нём эхом, и с каждым отзвуком он чувствовал, как где-то в самой глубине души зажигается крошечная искра. Искра надежды. Надежды, которую он давно считал погасшей навсегда.

— Ты дашь мне доказательство? — спросил он.

Силуэт слегка колыхнулся. Артуру показалось, что Бог улыбнулся — не ртом, а всем своим существом.

— Доказательство? Ты стоишь перед лицом вечности и просишь доказательств?

— Я хочу знать, что это не сон. Не галлюцинация. Не предсмертный бред. Я хочу знать, что это правда.

Бог помолчал. Затем перламутровое пространство вокруг Артура дрогнуло и пошло рябью, как поверхность воды от брошенного камня. И в этой ряби начали проявляться образы — сперва размытые, затем всё более чёткие.

— Смотри, — сказал Бог. — Это твоё будущее. Фрагменты пяти жизней, которые тебе предстоит прожить.

Артур увидел красный бархат. Тот самый, из своего предсмертного видения. Увидел женское лицо в мутном зеркале — измождённое, больное, но ещё хранящее следы былой красоты. Женщина сидела на кровати в тесной комнате и смотрела на свои руки, покрытые красноватой сыпью. Пахло духами и гнилью.

— Это первая, — сказал Бог.

Картина сменилась. Стеклянный купол. Трещина на нём. И крошечное существо внутри — младенец, опутанный трубками, покрытый язвами. Свет лампы бил ему прямо в лицо. Вокруг суетились люди в белых халатах, но никто не смотрел на него с любовью.

— Это вторая.

Следующая картина: заснеженный город, похожий на Петербург. Грязный подземный переход. Человек в драном пальто сидит на картонке, грея руки над картонным стаканчиком. Его пальцы дрожат. В глазах — смесь гордости и безнадёжности.

— Третья.

Четвёртая: панорама ночного Лондона за стеклом. Дорогой пентхаус, полный пустоты. Молодой человек с золотым кулоном на шее стоит у окна, глядя на город. Его лицо красиво, но в глазах — та же безнадёжность, что и у бродяги из предыдущего видения.

— Четвёртая.

И последняя — та, от которой у Артура сжалось бы сердце, если бы оно у него было. Его собственная жизнь. Его город. Его квартира. Он сам — только моложе, полный надежд, ещё не совершивший всех своих предательств. И отец, и мать, и Дима, и Лена, и Сашка. Все они были там, в этом видении, живые и настоящие.

— Пятая, — закончил Бог. — Та самая, из которой ты только что ушёл. Ты проживёшь её снова. Без памяти обо мне, без памяти о других жизнях. И только в конце, когда всё закончится, ты поймёшь, зачем это было нужно.

Артур смотрел на эти образы, и его переполняли чувства, которых он не мог выразить словами. Страх — потому что каждая из этих жизней выглядела как наказание. Надежда — потому что за ними маячило обещание чего-то большего. И странное, томительное узнавание — как будто он действительно уже видел всё это когда-то, во сне или в другой, забытой жизни.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я сделаю это. Я проживу эти пять жизней.

— Я знал, что ты согласишься, — ответил Бог. — Ты всегда соглашаешься. Это твоя природа — идти вперёд, даже когда очень страшно.

— Что мне нужно делать?

— Ничего особенного. Просто жить. Ты войдёшь в первую скорлупу, родишься заново — в новом теле, в новом времени, в новом месте. Ты не будешь помнить ни меня, ни этот разговор. Ты будешь чист. Ты проживёшь эту жизнь до конца — какой бы она ни была — и умрёшь. А когда умрёшь, вернёшься сюда. Мы поговорим снова. Так будет пять раз.

— А на пятый?

— На пятый ты уже не вернёшься, — в голосе Бога зазвучала торжественная нотка. — Ты разорвёшь скорлупу изнутри и выйдешь за её пределы. В свою собственную вечность. В свою собственную вселенную. Ты станешь тем, кем должен был стать с самого начала.

Артур хотел спросить ещё что-то — но что именно, он не знал. Вопросы роились в его сознании, как пчёлы, но ни один не мог оформиться в слова. Что это будут за жизни? Будет ли ему больно? Сможет ли он выдержать? Почему именно пять, а не десять, не сто, не одна?