Дмитрий Колесниченко – Непростые дети (страница 8)
– Скоро.
Катя смотрела на него. Четыре года брака – она знала каждую линию этого лица, каждый жест, каждую паузу. Она знала, что он не лжёт. Она также знала – тем самым обычным, человеческим чутьём, которое не нуждается ни в каких сверхспособностях, – что он не договаривает, и что за этим недоговариванием стоит не скрытность, а забота. Или страх. Или то и другое, сплетённое так плотно, что не отличишь.
– Ладно, – сказала она. – Скоро.
Она допила чай, поставила кружку в раковину – не вымыла, просто поставила, что случалось только тогда, когда голова была занята чем-то более важным, чем посуда, – и ушла в спальню. Дима слышал, как она легла, как скрипнула кровать, как зашелестело одеяло.
Он просидел на кухне ещё десять минут, глядя на собственные руки, лежавшие на столе, – большие, спокойные руки, которые ничего не выдавали. Потом выдвинул нижний ящик стола, тот, где хранились инструкции к бытовой технике и старые квитанции, и достал из-под стопки бумаг тонкую тетрадь – обычную школьную тетрадку в клетку, сорок восемь листов, зелёная обложка без надписи. Открыл на первой странице, которая была ещё чистой, взял карандаш и написал аккуратным, чуть угловатым почерком:
Закрыл тетрадь. Убрал обратно, под квитанции. Выключил свет.
Тая и старые вещи
Апрельским полднем, когда за окном моросил мелкий, неуверенный дождь и из каждой водосточной трубы лилось с таким звуком, будто дом полоскал горло, Катя разбирала бабушкин шкаф. Шкаф достался вместе с квартирой – тёмный, полированный, с зеркалом на дверце, в котором отражение всегда выглядело чуть размытым, словно смотришь на себя сквозь воду. Бабушка умерла четыре года назад, и Катина мама, живущая в Самаре, не стала ничего вывозить – «потом разберём, не до того», а потом так и не разобрали, и вещи остались лежать на полках, постепенно обрастая тишиной и нафталиновым запахом, как обрастают ракушками затонувшие корабли.
Среди вязаных салфеток, коробочек с пуговицами и стопки писем, перевязанных бельевой верёвкой, Катя нашла кулон. Серебряный, потемневший, с маленьким аметистом в оправе, похожей на лепестки. Замок был сломан, цепочка – в узле. Катя помнила этот кулон на бабушкиной шее – всегда, каждый день, как часть тела. Нужно было отнести в мастерскую: почистить, починить замок, может быть, заменить цепочку.
Тая была рядом. Она часто так делала – не участвовала в процессе, не играла, а просто находилась в том же пространстве, как будто ей физически необходимо было быть в присутствии кого-то из родителей. Детдомовская привычка, думала Катя. Пройдёт. Или не пройдёт, но это не страшно.
– Тая, смотри, – Катя протянула кулон на ладони. – Это бабушкин кулон. Красивый, правда?
Тая взяла кулон обеими руками – маленькими, с обкусанными ногтями, – положила на свои ладони и замерла.
Не просто остановилась. Замерла. Глаза, секунду назад живые и внимательные, остекленели – зрачки расширились, заняв почти всю радужку, и взгляд ушёл куда-то внутрь, как будто за этими глазами включился экран, на котором шло кино, видимое только ей. Лицо потеряло выражение, стало гладким, пустым, как лицо спящего без снов, и даже дыхание, кажется, остановилось – Катя не видела, чтобы грудь дочери поднималась и опускалась.
Три секунды. Пять. Семь. Катя хотела позвать – и не смогла, потому что горло сжалось.
– Здесь была очень старая женщина, – сказала Тая голосом, который не совсем принадлежал ей: тише, ровнее, без детских интонаций, как будто кто-то диктовал ей текст, а она повторяла, стараясь не упустить ни слова. – Она плакала в последний раз. Долго. Она прощалась.
Катя забрала кулон – быстро, почти выдернула из детских ладоней, и пальцы их на мгновение столкнулись, и Катины были горячими, а Таины – ледяными, как будто она держала не серебряный кулон, а кусок зимы.
– Тая, это просто кулон, – сказала Катя, и голос подвёл – дрогнул, сломался на полуслове, и пришлось сглотнуть, чтобы договорить. – Старый. Бабушкин. Просто вещь.
Тая посмотрела на неё – обычными глазами, детскими, с тем выражением лёгкой растерянности, которое бывает у человека, только что вернувшегося откуда-то далеко и ещё не совсем понимающего, где он.
– Ладно, – сказала Тая и ушла в комнату, где Таня строила из кубиков башню, и села рядом, и стала молча подавать ей кубики, как будто ничего не произошло.
Катя стояла у шкафа с кулоном в руке. Кулон был тёплым от детских ладоней. Бабушка умерла в восемьдесят седьмом году, в семьдесят восемь лет. Она была очень старой женщиной. Она действительно плакала перед смертью – тихо, долго, не от боли, а от прощания: с дочерью, с квартирой, с жизнью, с тополем за окном, который она видела каждый день тридцать лет. Катя была тогда подростком, и мама увела её из палаты, но Катя слышала через дверь, и запомнила, и никогда никому не рассказывала – ни маме, ни Диме, ни подруге, никому. Это было слишком личное, слишком тихое, слишком принадлежащее бабушке, чтобы делиться.
А Тая взяла кулон в руки и
Кулон лёг в шкатулку. Шкатулка захлопнулась. Катя вытерла руки о фартук, хотя руки были сухими, просто ей нужно было сделать какое-то привычное, нормальное движение – и пошла на кухню, где чайник, который она ставила полчаса назад, давно вскипел, выключился и стоял, остывая, покрываясь каплями конденсата, как будто плакал о чём-то своём.
Тая учится говорить
Речь у Таи запаздывала – в три с половиной года она говорила мало, короткими фразами, экономя слова так, как экономят деньги люди, привыкшие к бедности: тратят только на необходимое. Логопед в районной поликлинике, усталая женщина в очках с толстыми стёклами и с плакатом «Артикуляционная гимнастика» на стене за спиной, развела руками, исписав карту ровным медицинским почерком: «Понимание речи – отличное, значительно опережает возрастную норму. Пассивный словарный запас обширный. Активная речь замедлена, но без патологии. Предпочитает молчать. Бывает. Пройдёт. Покажитесь через полгода».
Катя показалась бы и через месяц, но дело было не в логопедии. Дело было в том, что когда Тая всё-таки открывала рот и говорила, это звучало не как детская речь. Это звучало как сообщение – точное, лаконичное, лишённое той милой избыточности и весёлой каши, которой обычно полна речь трёхлеток. Ни «сяська» вместо «чашка», ни «бабака» вместо «собака». Тая говорила мало, но чисто, как будто каждое слово проходило внутреннюю проверку, прежде чем получить разрешение на выход.
И ещё: то, что она говорила, имело обыкновение сбываться.
«Сегодня папа придёт поздно», – сказала Тая в четыре часа дня, когда Катя домывала посуду после обеда, а Дима обычно возвращался к шести, самое позднее – к половине седьмого. Катя посмотрела на часы, посмотрела на дочь, хотела спросить «с чего ты взяла?», но не спросила, потому что в глазах Таи было не предположение, а уверенность. В тот день Дима задержался до девяти – клиент, владелец трёх палаток у автовокзала, потребовал срочно переделать договор аренды, потому что «пацаны наехали», и Дима сидел с Олегом до вечера, вычёркивая и вписывая пункты, пока Олег бегал за пирожками в ларёк через дорогу.
«Мама, не езди этой дорогой», – сказала Тая неделю спустя, когда Катя собиралась в гастроном на Ворошилова привычным маршрутом. Катя замерла с ключами в руке, посмотрела на дочь, которая стояла в прихожей, держась за косяк двери, маленькая и серьёзная, как часовой, и что-то в этой серьёзности заставило Катю положить ключи обратно на полку, достать другие – от маминой машины, которая стояла в соседнем дворе, – и поехать через Революционную. На Ворошилова в тот день фура влетела в светофорный столб, перекрыла две полосы, и пробка стояла больше часа – Катя узнала об этом вечером из «Времени», местных новостей.
«Сегодня дождь после обеда», – при ясном, выстиранном апрельском небе, без единого облачка. В два часа хлынул ливень – резко, из ниоткуда, как будто кто-то опрокинул ведро, – и лил до вечера, и двор превратился в болото, и Мария Петровна со второго подъезда не успела снять бельё с верёвки и ругалась так, что было слышно на пятом этаже.
Катя начала записывать. Не в тетрадь – она ещё не знала о Диминой тетради, – а в ежедневник, между списками покупок и телефонами, мелким почерком, будто пряча от себя самой:
Семь совпадений из восьми. Катя закрыла ежедневник и убрала его на верхнюю полку книжного шкафа, за собрание сочинений Чехова, которое никто не читал, но которое придавало полке интеллигентный вид.
Восьмое несовпадение: Тая сказала, что соседский кот Барсик вернётся. Барсик – рыжий, жирный, ленивый – пропал в начале апреля и не вернулся. Впрочем, через неделю во дворе появился другой кот – тоже рыжий, но худой и настороженный, с рваным ухом, явно прошедший непростую жизнь. Мария Петровна со второго подъезда немедленно объявила его Барсиком, похудевшим от приключений, и стала кормить варёной рыбой. Считать ли это совпадением, Катя так и не решила, и оставила в ежедневнике знак вопроса – аккуратный, в скобках, как ставят юристы, когда факты не складываются в однозначную картину.