Дмитрий Колесниченко – Непростые дети (страница 7)

– Давно, – ответила Тая, не поворачивая головы.

– Что ты делаешь?

– Смотрю.

– Куда?

– В угол.

Катя проследила за её взглядом. Угол. Стены, оклеенные обоями в мелкий голубой цветочек – предыдущие хозяева клеили, Катя не стала менять, потому что цветочки были нежные, как раз для детской. Потолок, побелённый в два слоя. Паутинка, которую она завтра снимет. Тень. Больше ничего.

– Кого ты там видишь? – спросила Катя, и собственный вопрос показался ей странным, потому что она не планировала спрашивать именно так – «кого», а не «что», – но слово выскочило само, и забирать его обратно было поздно.

Тая повернулась к ней, и в этом повороте, в этом взгляде – спокойном, внимательном, каком-то оценивающем – мелькнуло нечто такое, от чего у Кати похолодели кончики пальцев. Ребёнок смотрел на неё так, как смотрит взрослый, решающий, стоит ли говорить правду или безопаснее соврать. Три года. Три года и два месяца.

– Никого, – сказала Тая. – Просто смотрю.

Катя кивнула, погладила дочь по голове – волосы были тёплые, слегка спутанные, – поправила одеяло на спящей Тане и вышла из комнаты. На кухне она поставила чайник – старый, эмалированный, с обколотым носиком, который достался от бабушки вместе с квартирой. Чайник зашумел, загудел, заполнил кухню привычным, понятным, абсолютно нормальным звуком. Катя стояла у плиты и ждала, пока закипит, и смотрела на свои руки, которые слегка дрожали – мелко, почти незаметно, – и не могла объяснить, почему.

Нет, могла. Просто не хотела.

Двор и соседи

Весна в Тольятти – это особая стихия, которую нужно пережить хотя бы раз, чтобы понять, почему жители этого города так ценят лето. Грязные лужи размером с небольшое озеро, в которых отражаются панельные девятиэтажки и пасмурное небо, гаражи-ракушки, покрытые рыжими пятнами ржавчины, как будто переболевшие ветрянкой, запах тающего асфальта и мокрой земли, и повсюду – тополя, бесконечные, неистребимые тополя, которые в мае начнут засыпать город пухом, и он будет лежать на подоконниках, забиваться в щели дверей и скапливаться у бордюров сугробами, лёгкими и бессмысленными, как обещания депутатов с последнего съезда.

Двор дома на улице Дзержинского был типичным автозаводским двором, то есть содержал всё необходимое для жизни и ничего лишнего: песочницу с облупившимся голубым бортиком, три скамейки, на одной из которых, как часовой на посту, неизменно восседала Мария Петровна со второго подъезда – в байковом платке и калошах поверх тапочек, – комментировавшая дворовую жизнь громким шёпотом, который был слышен на пятом этаже; качели, скрипевшие с такой пронзительностью, что вопрос их смазки обсуждался на каждом собрании жильцов и ни разу не был решён; и один тополь-патриарх, раскидистый и кривой, который, по дворовой легенде, рос здесь ещё до завода, хотя это было очевидной неправдой – но красивой, а потому живучей.

По вечерам, когда заводская смена заканчивалась, двор наполнялся «шестёрками» и «девятками», пахнущими бензином и разогретым маслом, и мужики стояли у гаражей, курили и обсуждали курс доллара, который вёл себя непредсказуемо, как пьяный сосед, – то вверх, то вниз, то боком, то вовсе ложился и отказывался двигаться.

Зинаида Аркадьевна Морева – Зина – появилась на третий день после возвращения Голубевых. Появилась классически, по всем законам российского соседского этикета: с пирогом. Пирог – с яблоками и корицей, честный, домашний, в алюминиевой форме, завёрнутый в кухонное полотенце с вышитыми петухами. Зина стояла на пороге в войлочных тапочках, которые она надевала даже для выхода на лестничную площадку – принципиально, как знамя пенсионерского достоинства, – и улыбалась той улыбкой, которая бывает у людей, тридцать лет учивших детей русскому языку и литературе: одновременно доброй и внимательной, готовой и обнять, и поставить двойку.

– Здравствуйте, деточки! Я Зинаида Аркадьевна, с третьего этажа. Принесла пирог – познакомиться. Как устроились?

Катя пригласила, усадила за кухонный стол, заварила чай в фарфоровом чайнике, который тоже достался от бабушки и был единственным по-настоящему красивым предметом в квартире. Тая стояла в дверях кухни, наблюдая за гостьей с тем серьёзным, изучающим вниманием, с каким ребёнок, выросший в казённом доме, смотрит на всё новое – не с любопытством, а с осторожностью. Таня оказалась непосредственнее: подошла, встала на цыпочки, заглянула в алюминиевую форму, потом перевела взгляд на Зину – снизу вверх, внимательно, словно читая невидимый текст.

– Ой, какие красавицы! – Зина расплылась в улыбке, и морщинки у глаз собрались в лучики. – Как зовут вас, солнышки?

Катя открыла рот, чтобы ответить, но Таня опередила.

– Тётя Зина, – сказала она вдруг, серьёзно, тоном, который не вязался с её двумя годами, – у вас болит здесь?

И коснулась запястья Зины – легко, невесомо, детскими пальцами, которые легли точно на то место, где утром Зина растирала мазью опухший сустав.

Зина замерла. Улыбка не исчезла с её лица, но словно окаменела – приветливость осталась на месте, а за ней, как за полупрозрачной занавеской, проступило удивление, качнулось к испугу, но не дошло, а задержалось в том промежуточном состоянии, которое люди опытные и умные не позволяют себе выразить, пока не поймут, что произошло.

– Да, дочка, – сказала она тихо, и голос стал другим, без учительской округлости, просто человеческим. – Болит. Артрит. Откуда ты…

– Таня, пирог! – Катя перехватила ситуацию с улыбкой, которая стоила ей усилий, заметных только Диме, если бы он был рядом. – Давайте попробуем, Зинаида Аркадьевна, он чудесно пахнет! Девочки, садитесь за стол.

Пирог был разрезан, чай разлит, разговор направлен в безопасное русло – соседи, цены на молоко, слух о том, что горячую воду отключат на две недели в апреле, как каждый год, и как каждый год все будут возмущаться, и ничего не изменится. Зина рассказала, кто живёт на каком этаже, предупредила о Марии Петровне («не со зла она, просто одинокая, вот и разговаривает со всем двором»), посоветовала магазин на Революционной, где хлеб свежее и очередь меньше.

Но когда уходила – остановилась в дверях, обернулась и посмотрела на Таню. Таня сидела за столом, болтая ногами и доедая пирог, испачкав щёку корицей. Обычный ребёнок. Абсолютно обычный. Зина смотрела на неё долго – три секунды, пять, – потом перевела взгляд на Катю, кивнула чему-то внутреннему, своему, и ушла, шаркая войлочными тапочками по лестничной площадке.

Катя закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и стояла так, пока из кухни не раздался голос Тани: «Мама, ещё пирог?»

Первый страх Кати

Вечером того же дня, когда девочки уснули – Таня в обнимку с тряпичным медведем, Тая на боку, лицом к стене, подтянув колени к груди, как делают дети, привыкшие к казённым кроватям, где нужно занимать поменьше места, – Катя и Дима сидели на кухне в привычной конфигурации: она с чаем, он с бумагами. Бумаг в последнее время стало много: Олег Самсонов, партнёр по их молодой юридической фирме, завалил его проектами, которые копились, пока Дима летал в Хабаровск. Фирма ютилась в двух комнатах на первом этаже жилого дома, пахла линолеумом и чужим куревом, но клиенты шли – слово «адвокат» в девяносто первом году звучало почти так же весомо, как «кооператор», только без криминального привкуса.

– Дима, – сказала Катя тем особым голосом, который он уже научился отличать от всех остальных её интонаций: ровным, деловитым, с чуть заметной хрипотцой, означавшей, что она решилась.

– М? – Он не поднял головы от бумаг, но перестал читать – она знала это по тому, как замерла рука с карандашом.

– Расскажи мне про Таню и Зину.

– Что рассказать?

– Откуда она узнала про запястье? – Катя поставила чашку на стол, точно в середину кольца от предыдущей чашки – жест, выдававший потребность в контроле хотя бы над чем-нибудь. – Зина пирог держала обеими руками, рукава были длинные, с манжетами. Артрит – это не синяк, его не видно глазами. Тем более – ребёнку в два года.

Дима отложил бумаги, снял очки – он начал носить очки для чтения полгода назад, и Катя говорила «рано тебе, двадцать семь лет», а он отвечал «генетика», зная, что дело не в генетике, а в том, что глаза устают от другого рода зрения, которому очки не помогают и не мешают.

– Катя, – начал он.

– Дима, это же ненормально, – сказала она, и слово прозвучало не как обвинение и не как жалоба, а как юридическая констатация, которой она требовала опровержения или подтверждения. – Мне нужно понимать, что происходит. Я не могу… мне нужно знать.

Пауза растянулась и зазвенела, наполняясь далёким гулом завода, который работал ночную смену – басовитый, ровный, вибрирующий в стенах панельной девятиэтажки, как пульс самого города.

– Это их, – сказал Дима.

– Что – «их»?

Он не ответил сразу. Он выбирал слова, и Катя видела, как он это делает – не потому, что не знал, что сказать, а потому что взвешивал каждое, как адвокат взвешивает формулировку, от которой зависит исход дела. Только сейчас дело было не чужим, а своим, и ставки были такие, что ни один суд в мире не смог бы их оценить.

– Мы поговорим об этом, – произнёс он наконец. – Подробно. Но не сегодня. Когда я буду уверен в формулировке.

– Потом – это когда?