Дмитрий Касаткин – Сослуживцы (страница 2)

– Вы это чего? – продолжая уплетать лепешку, отвечал Петр. Я такие разговоры вести не намерен.

– Убил бы, – протяжно и с не скрываемой тоской заключил командир.

– С чего мне вас убивать?

Маленькая лягушка, вовремя почувствовавшая опасность и спрятавшаяся в камышах, выпрыгнула из своего убежища и плюхнулась в воду.

– Так просто, к слову пришлось, – с вызовом сверлил глазами сослуживца Леонид, – маринуемся здесь уже неделю! Заговариваюсь чай. Чего быть, того не миновать.

– А вы командир откуда?

– Почти земляки мы, – с каким-то надрывом произнес капитан.

Посчитав, что соблюл все приличия в разговоре с командиром, Петр замолчал.

Но у Леонида еще остались вопросы.

– Как сюда-то попал?

– Я же говорю, случайность, – лицо Петра стянуло морщинами скрытого негодования. Воюют некоторые как попало, потому и разбили нас. Уж я скольких стрелял, стрелял, да штыком колол! Да, но вижу, что вокруг уже нет никого, лишь одни немцы. Ну, я сдернул с одного мертвеца китель со штанами и, пока добивали оставшихся, кровью себя измазал и тихо прилег, – Петр рассказывал о своих военных подвигах с явным упоением, – а когда они трупы с поля боя собирали и везли к себе в тыл, получилось из грузовика выпрыгнуть на полпути да убежать.

– Ловко, – буднично отреагировал Леонид.

– Значит поднаторел в убийстве? – Железным тоном, похожим на тон следователя, не унимался командир.

– И до войны убивал, – немного удивился настойчивости капитана Петр, – революцию своими руками вершил.

– Ясно, – тяжело выдохнул Леонид, будто получив признание, – и не жалеешь?

– А что жалеть, – фыркнул Петр, – я за дело убивал!

– И что, всех так уж и за дело?

– Я счет не вел, но определенно не за просто так точно!

Леонид напряженно размышлял, с каждым словом солдата становясь все печальнее и задумчивее.

– Вот убил ты – и что, думаешь, мир изменится?! Скольких уже убили, а мир все не меняется – даже хуже стал. А жить-то в этом мире тебе. Получается, ты только себе хуже сделал. Людей убивать нельзя, вот ты убил – совесть свою замарал, так грязным и помрешь.

– И что же, враг на вас пойдет, не убьете? Поди не успеете ему сказать, что он себе же хуже делает.

– Убью, грех на душу возьму, а убью.

– А вы верующий что ли?

– Какой я верующий, у меня даже креста нет. Дак то враг! Тут все по-честному, – Леонид глубоко вдохнул носом холодный болотный воздух, – я часто ночью просыпаюсь и оторопь берет: все в таком далеком прошлом, а будто я по-прежнему там – в своей памяти, как в застывшем куске льда.

– Где там то? – хмуро и без интереса спрашивал Петр.

– А правду говорят, что пули отскакивали от одежды барышень, – неожиданно, будто каждым последующим словом вскрывая себе плоть, – заговорил Леонид.

– Что? Нахмурился Петр, оглядываясь по сторонам, будто ища в окрестностях невидимого суфлера.

Капитан скрестил пальцы и, упершись лбом в костяшки, продолжил:

– Нас все куда-то возили: сначала в Тобольск, потом в Екатеринбург; приезжали незнакомые люди, вокруг – ужасная суета, все что-то решают, хмурят лбы, спорят, пререкаются. Сначала везут в одну сторону, затем резко меняют маршрут, петляют точно спрятать хотят, да не знают куда. Мне никогда прежде не доводилось кататься на поезде, а тут довелось несколько дней трястись в этом громоздком и стальном червяке. В Екатеринбурге на вокзале целая демонстрация. Собралось столько людей – и все в одном месте! Я даже немного оробел, но любопытство пересилило, и я выбежал к окну, смотреть на толпу: мужчины, женщины, малые дети – всем интересно прибытие поезда. Глядь – лица раскраснелись на морозе, глаза таращат, кулаками сыплют. Средь толпы колосятся ружейные штыки. Поезд остановился, кто-то сошел на перрон и поспешно направился к толпе. Несмотря на всеобщий гвалт, я отчетливо слышал – ругаются. Облаченный в черную шинель мужчина с острой бородой, что первым встречал нас на перроне, – очевидно, главный, ожесточенно махал руками и указывал на поезд. Сошедший с поезда топал ногой и нервно поправлял съезжавшую папаху. Окно открыто – сквозняк, а я в одной маечке; но если закрыть, то совсем ничего слышно не будет. Остробородый уверенно басил и ему громогласно вторила толпа. При очередном взмахе рук предводителя, словно круги на воде, среди встречающих расходилось всеобщее волнение. Молодая женщина посадила себе на плечи свою дочь, чтобы той было лучше видно спорящих. Тогда они показались мне такими смешными – того и гляди, драться начнут. И чего это все с нами так возятся? – Леонид горько усмехнулся, – спустя несколько минут ожесточенного спора забурлило еще какое-то движение, но теперь со стороны поезда. Я уже всю шею свернул, стараясь за всем уследить: из окна высовываться нельзя, но и хочется ничего не упустить. Толпа будто стала наступать на мужчину с нашей стороны, но после того, как у поезда кто-то выстроился, встречающие стали поспокойнее. Зато пуще прежнего бесновался предводитель толпы и все кивал в дальний угол перрона, где мелкими серо-зелеными точками также собрались люди. Под окном проплыли еще несколько папах и буденовок. Мне показалось, что стреляли, но это всего лишь с крыши привокзального зала ожидания свалилась плохо закрепленная водосточная труба. Толпа продолжала наседать, оттесняя мужчину к поезду. Я никак не мог понять: одни в папахах и буденовках, другие такие же – чего им делить? Одно же дело делают! Чего попусту спорить? Ситуация казалась патовой: еще чуть-чуть и разъяренные граждане растерзают спикера и ворвутся к нам. Их уже перестала смущать охрана вокруг поезда, которую я успел хорошо разглядеть. Но, по чудному стечению обстоятельств, с первого пути раздался гулкий звук пребывающего состава. Откуда он возник, кто его ждал – я не знаю. Но этот состав, будто передвижная стена, отгородил нас от возмущенной толпы: они застыли и растерянно смотрели, как стальной бегемот проглатывал горизонталь рельсовой дороги; встать на пути состава никто не решился, остановить его было уже невозможно, и оставалось только ждать. Это и дало нам пару спасительных минут, чтобы начать движение и покинуть злосчастный вокзал. За окном снова стали мелькать размытые акварели серого и холодного города: покосившиеся пьяные избы, железнодорожные пути, покрытые угольной пылью склады, раскоряченные грузовые эстакады и редкие низкорослые сосенки. Какая темная и заповедная глушь: далеко за горизонт распростерлась усеянная тысячами проталин нетронутая целина – раздолье для дикого зверя, а уже за горами сверкает изумрудное плато сибирских степей. Особенно сильные порывы ветра приносили колкую снежную рябь. У переезда на водонапорной башне сидел мужчина с гаечным ключом и закручивал зависшее над головой облако. Было тревожно, я, уже порядком озябший, ходил из одного вагона в другой – со мной никто не разговаривал. Окно, под которым я слушал сцену на вокзале, так и осталось открытым. Ехали не больше часа. Я уже успел одеться и покорно ждал, что случится дальше.

Прозвучал уже знакомый гудок, легкими мурашками пробегая по затекшей от длительного сидения спине. Пассажиры в соседних купе зашевелились и шумно, расправляя мятое одеяние, заполнили холодный тамбур. До остановки оставалась пара минут. Паровоз уже начал сбрасывать пар и медленно сбавлять обороты. Шипение, перемежаемое стуком вагонов, угрожающе нарастало. Интересно – что на этот раз ждет нас на станции? Вот уже и дымовая труба будто закашлялась, выпуская последние облачка густого пара. Протяжный лязг ознаменовал торможение. Затоптали десятки сапог: солдаты спешно покинули паровоз. Затушив тлеющую сигарету о табличку «не курить», командир махнул рукой в мою сторону.

– Вылезай! Первый пойдешь.

Когда я спрыгивал с паровоза, мне показалось, что нас решили ссадить в поле: уж слишком неприметным оказалось, похожее на деревянный барак, здание станции. Здесь нас встречал лишь подвыпивший станционный смотритель и лопоухий стрелочник в одной телогрейке на голое тело. К месту остановки уже мчались три автомобиля, покачиваясь на лежалом снегу, словно рыбацкие шлюпки на волнах. Подпустив их вплотную к паровозу, командир сделал характерный жест руками.

– Хорош! Выводите гостей! Родителей сажаем вдвоем. С ними три охранника. Дочь отдельно. И еще, – раздраженно задумался он, – поваренка куда-нибудь пристроите.

Когда из паровоза вывели отца семейства, меж солдат воцарилось гробовое молчание, как перед оглашением приговора. Глаза десятков мужчин устремились на стройного бородача в строгой, плотно подпоясанной шинели. Трудно себе представить, что творилось в головах молодых бойцов, которые еще вчера с опаской взирали на сверкающий пренебрежительным величием трон, а сегодня вольно попрали его мнимую святость. Немая сцена длилась всего несколько секунд, но даже за такой краткий промежуток, обладающий сносным воображением, мог почувствовать, как несокрушимое имя с реющих флагов Первой мировой войны сухим валежником потрескивает в зачинающемся костре. Пронизываемый десятками взглядов, мужчина стоял прямо, как перед строем. Оставалось лишь торжественно отдать честь. У одного из солдат потянулась правая рука к виску, но командир тут же сбил руку.

– Ты очумел?!

– Извините, я просто почесать нос, – смутился солдат.